Этим бастионом был Дайс-Хед, высокий скалистый утес, на котором ждали красномундирники и откуда батарея шестифунтовых орудий вела огонь по обстреливающим их кораблям. Вечер был так спокоен, что дым от орудий висел в деревьях. Ветерка едва хватало, чтобы двигать американские корабли, изрыгавшие пламя, книппели, цепные ядра и обычные ядра в сторону трех шлюпов Моуэта. Но причуда этого слабого ветерка, внезапное дуновение летнего воздуха, продлилась ровно столько, чтобы сдуть дым с корабля Его Величества «Олбани», стоявшего в центре линии Моуэта, и шотландский капитан, стоя на своей кормовой палубе, увидел баркасы, отходившие от американских транспортов и направлявшиеся к утесу.
— Мистер Фробишер! — крикнул Моуэт.
Первый лейтенант «Олбани», наблюдавший за орудиями правого борта, повернулся к капитану.
— Сэр?
Над головой просвистело снаряд. Это был книппель или цепное ядро, решил Моуэт по звуку. Мятежники, казалось, целились в основном в его такелаж, но артиллеристы их были никудышными, и ни один из шлюпов не получил значительных повреждений. Несколько вант и фалов были перебиты, корпуса поцарапаны, но шлюпы не потеряли ни людей, ни орудий.
— К берегу приближаются шлюпки, — крикнул Моуэт Фробишеру, — видите их?
— Так точно, сэр, вижу!
Фробишер хлопнул по плечу командира орудия. Канонир был мужчиной средних лет с длинными седыми волосами, заплетенными в косичку. Уши его были обмотаны шарфом. Он увидел, куда указывает Фробишер, и кивнул, показывая, что понял, чего от него хотят. Его пушка, девятифунтовая, уже была заряжена ядром.
— Выкатывай! — приказал он, и его расчет схватился за откатные тали и потащил орудие так, что дуло высунулось из-за борта. Он крикнул своим оглохшим от стрельбы людям, чтобы те развернули тяжелый лафет, что они и сделали с помощью длинных ганшпугов[30], которые царапали тщательно отдраенную холистоуном[31] палубу Моуэта.
— Не думаю, что мы попадем в этих мерзавцев, — сказал командир орудия Фробишеру, — но, может, хотя бы намочим их.
Он уже не видел вражеских гребных лодок, потому что порыв ветра стих, и густой едкий дым снова окутал «Олбани», но прикинул, что его пушка нацелена, в общем и целом, в верном направлении. Канонир проткнул тонким протравником запальное отверстие, чтобы пробить холщовый картуз с порохом в казенной части, затем вставил пальник — перо, набитое порохом, — в проделанное отверстие.
— Отойти, черти! — взревел он и поднес огонь к перу.
Орудие раскололо вечерний воздух своим грохотом. Дым, густой, как лондонский туман, взвился вверх, наполнив воздух едкой вонью. В дыму метнулось пламя, на миг осветив его, и тут же погасло. Пушка отпрыгнула назад, колеса лафета взвизгнули, и откат остановили лишь натянувшиеся до отказа брюки.
— Банник! — крикнул командир орудия, затыкая запальное отверстие большим пальцем в кожаном наперстке.
— Дайте по этим шлюпкам еще один выстрел, — крикнул Фробишер, перекрывая грохот орудий, — а потом снова цельтесь в их корабли.
— Так точно, сэр!
Пушки стреляли по американским кораблям, маневрировавшим в трех четвертях мили к западу. Шлюпки находились примерно на том же расстоянии, так что командиру орудия не пришлось менять и без того малый угол возвышения ствола. Он использовал заряд в четверть веса ядра, два с четвертью фунта пороха, и ядро покинуло дуло со скоростью девятьсот восемьдесят футов в секунду. Оно потеряло часть скорости, преодолев четыре тысячи триста футов, прежде чем удариться о воду, но на это расстояние ему потребовалось меньше пяти секунд. Оно шлепнулось о волну, отскочило невысоко вверх и затем, оставляя за собой веер брызг ударило в баркас майора Литтлфилда точно в мидель.
Генералу Уодсворту, наблюдавшему с «Бетайи», показалось, что головной баркас просто разлетелся на куски. В воздух взлетели доски обшивки, человека перевернуло в воздухе, вскипела белая вода, а затем не осталось ничего, кроме плавающих весел, разбитых обломков дерева и людей, барахтающихся, чтобы удержаться на плаву. Другие баркасы поспешили на помощь, вытаскивая пловцов из воды, пока второе ядро безвредно шлепнулось рядом.
Баркасы прекратили грести к утесу. Уодсворт ожидал, что они высадятся, а затем вернутся, чтобы забрать еще людей, он и сам планировал сойти на берег с этой второй группой, но вместо этого гребные лодки развернулись и направились обратно к транспортам.
— Надеюсь, Литтлфилд не ранен, — сказал Уодсворт.
— Чтобы свалить майора, потребуется нечто большее, чем ядро, сэр, — весело заметил Джеймс Флетчер. Флетчер теперь был прикомандирован к штабу Уодсворта в качестве неофициального адъютанта и местного проводника.
— Должен полагать, Литтлфилд решил не высаживаться, — сказал Уодсворт.
— Трудно сражаться, когда промок до нитки, сэр.
— И то верно, — с улыбкой ответил Уодсворт, а затем утешил себя мыслью, что угроза утесу, похоже, достигла своей основной цели — помешать британцам послать подкрепление или контратакующий отряд на Кросс-Айленд.
Свет быстро угасал. Восточное небо уже потемнело, хотя звезд еще не было видно, и с заходом дня затихла и стрельба. Американские военные корабли медленно возвращались к своей якорной стоянке, в то время как люди Моуэта, не пострадавшие в вечерней дуэли, крепили свои орудия. Уодсворт, облокотившись на планширь «Бетайи», смотрел вниз на темные лодки, приближавшиеся к шлюпу.
— Майор Литтлфилд! — окликнул он. — Майор Литтлфилд! — позвал он снова.
— Он утонул, сэр, — донесся в ответ голос.
— Что с ним?
— Он и еще двое, сэр. Погибли, сэр.
— О боже милостивый, — сказал Уодсворт.
На берегу, на вершине утеса, сквозь деревья виднелся огонь. Может, кто-то заваривал чай или готовил ужин.
А майор Литтлфилд был мертв.
* * *
— Трагично, — произнес генерал Ловелл, когда Уодсворт сообщил ему о смерти Дэниэла Литтлфилда, хотя Уодсворт не был до конца уверен, что командующий вообще его слушал. Вместо этого Ловелл разглядывал британский флаг, который доставил на борт «Салли» приземистый сержант-морпех. — Разве не великолепно! — воскликнул Ловелл. — Я думаю, мы представим его Генеральному суду. Наш первый трофей, Уодсворт!
— Первый из многих, что ваше превосходительство отправит в Бостон, — заметил преподобный Джонатан Мюррей.
— Это подарок от морпехов, — невозмутимо вставил сержант.
— Вы так и сказали, так и сказали, — с ноткой раздражения произнес Ловелл, а затем улыбнулся. — И вы должны передать капитану Уэлчу мою самую искреннюю благодарность. — Он взглянул на стол, заваленный бумагами. — Уберите-ка на минуту эти документы, Марстон, — приказал он своему секретарю и, когда на столе не осталось ни бумаг, ни чернил, ни перьев, расстелил флаг под мягко качающимися фонарями. Уже стемнело, и каюту освещали четыре фонаря. — Клянусь душой! — Ловелл отступил назад, любуясь трофеем. — В Фанел-холле это будет выглядеть впечатляюще!
— Вы могли бы подумать о том, чтобы отправить его жене майора Литтлфилда, — сказал Уодсворт.
— Его жене? — спросил Ловелл, очевидно озадаченный этим предложением. — На кой чёрт ей британский флаг?
— Как напоминание о доблести ее мужа?
— Ох, вы обязательно напишете ей, — сказал Ловелл, — и заверите, что майор Литтлфилд пал за дело свободы, но не думаю, что ей нужен вражеский флаг. Право же, не думаю. Он должен отправиться в Бостон. — Он повернулся к сержанту-морпеху. — Благодарю вас, мой славный малый, благодарю! Я непременно сообщу коммодору о моем одобрении.
Ловелл созвал свой военный штаб. Джон Марстон, секретарь, делал записи в книге приказов, Уодсворт перелистывал списки ополченцев, а полковник Дэвис, офицер связи с транспортными судами, подсчитывал имеющиеся для высадки малые суда. Преподобный Мюррей участливо улыбался, а майор Тодд чистил пистолет клочком фланели.
— Вы передали мои приказы артиллерийскому полку? — потребовал Ловелл ответа у Тодда.
