Я окинул стол взглядом. Для человека, который живёт один в лесу, припасов неожиданно много.

— Деревенские подкармливают, — перехватил мой взгляд Пётр. — Лечу их, они несут, что могут. Грибами вот Гришина мать снабжает.

Я налил чаю, отрезал хлеба. Есть не хотелось, но надо. Пётр сел напротив, отхлебнул, глядя на меня поверх кружки.

— Ты надолго?

— Неделя. Отстранение.

— Это за что ж?

— Пономаренко в челюсть дал.

Пётр усмехнулся в усы:

— Ну, молодец. Давно пора было. А этот крысёныш чего?

— Протокол подделал. Не вышло. Внутреннее расследование теперь на него.

— Хорошо, — Пётр кивнул, словно подводя черту. — Значит, неделя у нас есть.

Он поднялся, достал одеяло, подушку.

— Ложись здесь, на лавке. Завтра в шхеры сходим, поговорим.

Я лёг, укрылся колючим солдатским одеялом. Пётр погасил лампу, но стало лишь немного темнее: белые ночи. Слышно было, как он возится в спальне, потом скрипнула кровать. Тишина.

Глядел в потолок и чувствовал, как отпускает. Напряжение последних дней, бой в имении, совет, аудиенция у Софьи, дорога, схватка с тварью, рыскуны в лесу, медведь — всё уходило куда-то вглубь, оставляя только пустоту и усталость.

Здесь было безопасно. Это дом моего наставника.

Утро началось с запаха копчёной рыбы и аромата сдобы. Я открыл глаза. Пётр уже накрывал стол.

— Ну ты спать, — не оборачиваясь, бросил он. — Умывайся. Завтракать будем, а потом на рыбалку.

На завтрак была копчёная рыба, деревенский пирог с крапивой, яйцом и зелёным луком. После мы спустились к реке.

Лодка оказалась старой, но течи не давала, хоть заплат на ней было видимо-невидимо. Пётр кинул на дно вёсла, удочки, садок.

— Греби, — кивнул он, усаживаясь на корму. — Да не части, восстанавливайся давай. Вижу, источник ещё не полный. Сколько набрал за ночь?

— Две трети.

— Добро. Полное истощение в бою — лучший способ раскачать резерв, если потом дать телу отдохнуть без магии. Ты молодец, что не хватался за эликсиры и макры при первой возможности. Пусть само работает.

— Как вы и учили.

Пётр одобрительно кивнул и невольно расплылся в самодовольной улыбке.

Лодка скользила по тёмной воде. Река здесь была неширокая, с илистыми берегами, поросшими камышом.

Я грёб размеренно, тело расслаблялось. Пётр молчал, поправлял снасти, смотрел на воду. Только когда мы прошли отмель и вышли в шхеры, пристав к скалистому берегу, он заговорил:

— Ну, рассказывай. Что там у вас в столице?

Я коротко пересказал: маг разложения, суицид при допросе, дисциплинарный совет, аудиенция у Софьи. Пётр слушал внимательно, не перебивая. Когда я дошёл до слов княжны «ваши родители умели держать удар», он заметно изменился в лице.

— Она так и сказала? — глухо спросил наставник.

— Так и сказала.

Пётр отвернулся, уставился на воду. Долго молчал.

— Знала она их, — произнёс дед наконец. — Многих знала. В том числе и твоих.

— Вы тоже, — сказал я.

— Знал, — сухо ответил Пётр и снова уставился на воду. — Закидывай удочку, Игорь. Это разговор долгий, никуда не денется.

Клевало вяло. Пётр, казалось, думал о чём-то своём. Я тоже молчал, глядя на поплавок. Потом он вдруг спросил:

— А зоокинез как? Открылся?

Я вздохнул.

— Нет. Пробовал вчера на рыскунах — ноль. Потом на медведе вашем — тоже.

Пётр нахмурился.

— Странно. На пятом уровне зоокинез обычно уже сам идёт, без усилий.

Он потёр переносицу:

— Хотя бывает иначе. Если в момент сильного стресса источник выдаёт что-то нестандартное, один навык может вытеснить другой. Вместо положенного открывается то, что сильнее.

Пётр качнул удилищем:

— Был у меня в ордене знакомый, Саввушка Корнеев. Ждал зоокинеза, готовился. А открылся у него биокинез — управление растениями. Полезная вещь в полевых условиях, надо сказать. Так вот, как в отставку вышел, стал садовником. Говорят, деревья у него по три урожая в год дают. Доволен, как медведь с мёдом.

— Значит, у меня тоже могло открыться что-то другое?

— Вполне, — кивнул Пётр. — Вопрос, что именно.

Я помолчал, собираясь с духом. Потом решился.

— Пётр Христофорович, я видел кое-что. Во время того боя с магами у одного из них я заметил красный контур вокруг тела, светящийся, как угли. Потом такой же в оцеплении у полицейского. Это не усталость. Я не знаю, что это.

Пётр резко повернулся:

— Красный контур? Точно красный, не алый, не оранжевый?

— Точно красный. Насыщенный. Как раскалённый металл.

— И только у тех двоих?

— Пока да.

Он задумался, постучал пальцем по удилищу.

— Может, это и есть твой дар, который ты так долго ждал. Расскажи подробней: в какой момент видел, как долго, менялся ли цвет?

Я вспомнил:

— У мага — когда он только вышел из проёма. Контур пульсировал, яркий, чёткий. У полицейского — секунду, потом пропал.

— А у первого мага яда в имении?

— Ничего.

Пётр медленно кивнул, будто что-то укладывая в голове.

— Ищи закономерности. Запоминай, кто засветился, при каких обстоятельствах. Веди записи. Думаю, ты видишь тех, кто пришёл извне и пока не устоялся, кто ещё не до конца слился с этим миром, а, может, наоборот уже слился.

— Вы знаете, что это такое?

— Нет, — Пётр чуть усмехнулся. — Это твой дар, Игорь, не мой. Мне со стороны не видно того, что видишь ты. Могу только сказать: развивай.

Вдалеке на берегу показался Бурый. Медведь постоял, принюхался, потом неторопливо потрусил вдоль берега.

— Патруль, — усмехнулся Пётр. — Всё чисто, раз он спокоен.

Я смотрел, как зверь исчезает за кустами. Учитель был частью этого леса, этого мира. Медведь служил ему без приказа, просто потому что так правильно.

А я не мог заставить остановиться даже рыскуна.

— Игорь, а ты знаешь, для чего на самом деле нужна инквизиция? — спросил Пётр, не глядя на меня.

Я пожал плечами:

— Ловить еретиков, газлайтеров, одержимых…

— Это верхушка, видимость, — он поправил удочку.