— Поздно вы, однако, путешествуете, — сказал он. — Вам не страшно было в такую темень идти по Шпессартскому лесу? Я вот предпочел с моим добрым конем устроиться тут на постоялом дворе, чем ехать дальше и всего-то выиграть какой-то час.
— Это вы, сударь, верно рассудили, — отвечал кузнец. — Топот копыт хорошего коня звучит как музыка для всяких лиходеев и приманивает их аж издалека. А когда по лесу шагают два бедняка вроде нас, с которых разбойникам что взять — разве что, наоборот, самим подать, то они с места не сдвинутся!
— Что правда, то правда, — согласился кучер, который, разбуженный приходом новых постояльцев, подсел к столу. — Бедному-то человеку они вроде как зла не могут причинить, раз поживиться нечем, но говорят, что бывали случаи, когда они и бедняков лишали жизни просто так, злодейства ради, или уводили с собой и силком заставляли участвовать в их разбойных делах и через то становиться разбойниками.
— Коли у вас в лесу такие ужасы творятся, то и эти стены нас не спасут, — заметил подмастерье. — Нас тут четверо, ну еще слуга — пять получается. А если им вздумается на нас напасть вдесятером, то что мы сможем сделать? Да, и еще, — сказал он, переходя на шепот, — кто поручится, что хозяева наши — честные люди?
— Напрасно беспокоиться изволите, — отвечал кучер. — Я знаю этот постоялый двор уже лет десять и никогда ничего подозрительного не замечал. Хозяин бывает дома редко, говорят, он где-то там ведет виноторговлю, а хозяйка — женщина тихая, мухи не обидит. Так что зря вы опасаетесь, сударь.
— И все-таки нельзя не согласиться с тем, что доля истины в его словах есть, — возразил молодой постоялец. — Ведь если верить слухам, немало людей тут сгинуло, в Шпессартском лесу. И все они, отправляясь в дорогу, говорили, что ночевать собираются на этом постоялом дворе, а потом от них ни слуху ни духу. Когда же потом недели через две-три родные шли их искать и спрашивали у тутошних хозяев, не останавливался ли у них такой-то, то в ответ им говорили, что никого не видели. Странно это все и как-то подозрительно.
— Ну не знаю! — воскликнул кузнец. — Коли так, надежней будет спать на улице, под каким-нибудь деревом, чем здесь. Отсюда не сбежишь, если они ввалятся сюда, — перегородят дверь и все, и в окошко не выпрыгнешь — вон, забраны в решетки.
Поговорив так, все задумались. Ведь и вправду совсем исключить было нельзя, что хозяева этого постоялого двора в лесу по доброй воле или по принуждению действуют заодно с разбойниками. Ночь внушала опасения, ибо известно было немало случаев, когда путников убивали во сне. Но даже если бы обошлось без смертоубийства и пришлось бы расстаться только со своим добром, для некоторых из собравшихся, которые не могли похвастаться особым богатством, потеря и малой части пожитков оказалась бы весьма чувствительной. Подавленные, они сидели за столом и мрачно глядели в свои стаканы. Молодой господин думал о том, что хорошо бы ему сейчас оказаться в какой-нибудь мирной долине, скакать себе спокойно без тревог; кузнец думал о том, что хорошо бы иметь под рукой сейчас двенадцать крепких товарищей, вооруженных дубинками, — с такою гвардией не пропадешь, а Феликс, ювелир-подмастерье, больше тревожился за украшения своей благодетельницы, чем за свою жизнь; кучер же сидел и пыхтел своей трубкой.
— Знаете что, господа, — сказал наконец кучер, выпустив несколько клубов дыма, — главное — не дать себя застать врасплох. Лично я готов не спать и дежурить всю ночь, если кто-нибудь из вас составит мне компанию.
— Я тоже спать не буду! И я! И я! — заговорили все наперебой.
— Какой тут сон, — добавил молодой господин.
— Давайте чем-нибудь займемся, чтобы ненароком не закемарить, — предложил кучер. — Нас тут четверо — значит, можем в карты поиграть, и сон разгоним, и время скоротаем.
— Я в карты не играю, — сказал молодой господин, — так что в этом деле я плохой товарищ.
— А я и не умею вовсе, — признался Феликс.
— Чем же нам таким заняться? — спросил кузнец. — Песни петь — не годится, мы только привлечем к себе внимание разбойников. Загадки загадывать? Надолго такого занятия не хватит. Знаете что, а давайте рассказывать друг другу какие-нибудь истории! Смешные или грустные, правдивые или придуманные, не важно. За рассказами не заснешь, и время проведем не хуже, чем за картами!
— Согласен, но только при условии, что вы начнете первым, — с улыбкой сказал молодой господин. — Вы ведь, господа ремесленники, кочуете из края в край, и вам уж есть что рассказать, ведь у каждого города имеются свои предания и легенды.
— Это верно, чего только не услышишь, — согласился кузнец. — Зато господа вроде вас немало проводят времени за книгами, в которых описываются разные удивительные вещи, и уж ваш рассказ будет куда занятней и умнее, чем нехитрые байки простого ремесленника. Сдается мне, что вы наверняка студент, ученый человек.
— Ну, до ученого мне пока еще далеко, — рассмеялся молодой господин, — но я действительно студент, собрался на каникулах навестить родных. Признаюсь честно, в наших книгах едва ли найдется что-нибудь подходящее для порядочного рассказа, вам-то наверняка доводилось слышать гораздо больше интересных историй. Так что, прошу вас, начинайте, если остальные не возражают.
— Какие возражения, — отозвался кучер. — По мне, так добрая история лучше всяких карт. Я вот частенько не даю своей лошадке разогнаться, плетемся еле-еле по какой-нибудь проселочной дороге только потому, что рядом оказывается разговорчивый путник — мастер всякие сказки сочинять. А сколько раз, бывало, в дурную погоду я брал к себе в повозку странников с условием, что они будут развлекать меня рассказами. У меня один товарищ есть, так он знает такие истории, которые рассказывать часов семь нужно, а то и больше, за это я его и люблю.
— Меня вот тоже хлебом не корми, дай послушать что-нибудь эдакое, — признался молодой ювелир. — Мой мастер в Вюрцбурге вообще строго-настрого запретил мне книги в руки брать, чтобы я не замудрился и от работы не отвлекался. Так что, друг-кузнец, прошу тебя, порадуй нас чем-нибудь из своих запасов, уж до утра нам точно хватит.
Кузнец хлебнул вина, чтобы подкрепиться перед долгим рассказом, и начал так.
Сказание о гульдене с оленем
Перевод С. Шлапоберской
В Верхней Швабии и по сей день еще высится остов старинного замка, когда-то не знавшего себе равных в целом крае, — это Вышний Цоллерн. Он стоит на вершине круглой крутой горы, и с его дерзкой высоты открываются взору окрестные дали. И повсюду, откуда виден был замок, и еще намного дальше, люди в старину побаивались воинственных рыцарей фон Цоллерн, имя это знали и почитали во всех немецких землях. Так вот, много сотен лет тому назад — сдается мне, что тогда еще только-только изобрели порох, — жил в этой твердыне один из Цоллернов, человек по натуре весьма странный. Нельзя сказать, чтобы он жестоко притеснял своих подданных или враждовал с соседями, однако никто не хотел с ним знаться из-за его мрачного взгляда, нахмуренного лба и бранчливой, отрывистой речи. Немногие, кроме слуг в его замке, сподобились слышать, чтобы он говорил связно, как все прочие люди. Когда он скакал верхом по долине и какой-нибудь простолюдин, встретясь с ним, срывал с головы шапку, кланялся и говорил: «Добрый вечер, ваше сиятельство, хороша нынче погодка!» — то граф отвечал: «Вздор!» или «Сам знаю!». А если кто, бывало, не угодит ему самому или не так обиходит его лошадей или он встретит в ущелье крестьянина с возом и тот не сразу уступит дорогу его коню — граф давал выход своему гневу, разражаясь громом проклятий, однако никому не случалось видеть, чтобы он когда-нибудь при подобной оказии ударил крестьянина. В округе его прозвали Цоллерн Грозовая Туча. Цоллерн Грозовая Туча был женат, и жена его являла собой полную противоположность супругу — она была кротка и приветлива, как майский день. Не раз приходилось ей добрым словом и ласковым обхождением примирять с графом людей, которых он обидел своей грубостью. Она, где только могла, помогала бедным и не считала за труд в летний зной или в злейшую стужу спуститься с крутой горы в долину, чтобы навестить бедняков или больных детей. Когда ей доводилось встречать на пути графа, он бурчал: «Вздор! Сам знаю!» — и скакал дальше.
