А вот выпад против папы: «Ne le man di pirata è gionto il scetro» – «В руке пирата скипетр [отныне]». Избранный годом ранее, папа печально прославился «непотизмом», то есть проведением в кардиналы своих племянников с намерением сделать их главами государств, «выкроенных» им в Италии. Не забывал он при этом и других родственников, устраивая им выгодные браки (на них же уходили деньги, которые папа собирал якобы для борьбы с турками и организации против них Крестового похода, так что в народе говорили: «Реальными турками являются в настоящее время папские племянники»). Несомненно его участие в знаменитом «заговоре Пацци» в 1478 году, жертвой которого чуть не стал Лоренцо Медичи Великолепный, потерявший при этом брата Джулиано, а также хотел вооруженным путем отобрать Феррару у герцога д'Эсте для своего очередного племянника… Однако будем справедливы: в 1472 году, когда Савонарола назвал его пиратом, он еще не успел «развернуться», разве что уже было ясно, чего ждать от его понтификата… Но кому? Безвестному юнцу из далекой от Рима и тем более от папского двора Феррары? Поэтому будем помнить о нем как о создателе знаменитой капеллы, которую позже украсит великий Микеланджело Буонаротти и без которой давно уже немыслимы папские выборы.

А отзвуки неразделенной любви, вполне по Платону, перешли от Афродиты Земной к Афродите Небесной, ведущей посредством эроса к слиянию с Божеством. Как писал Савонарола в своих стихах:

Что же до ухода в монастырь, то сам Савонарола в 1496 году рассказывал о нем следующим образом в своей проповеди на пророка Иезекииля: будучи летом 1474 года в Фаэнце, в храме святого Августина он услышал слова проповеди: «Выйди из земли твоей и из родства твоего и из дома отца твоего и пойди в землю, которую покажу тебе» (Деян. 7:3) – и отнес их к себе[30]. «Так услышал я слово, которое и по сей день храню в своем сердце. Не прошло и года, как я пошел в указанную мне землю и стал монахом»[31]. За этот год он, видимо, приглядел себе нужную обитель; отринув мысль постричься в Ферраре, где ему могли бы докучать родные и знакомые, он в итоге остановил свой выбор на доминиканском монастыре Болоньи. Т. Ченти отмечает, что «сама простота и скорость, с какой он был принят в монастырь, заставляют предполагать, что брат Иероним заранее позаботился о своем вступлении на это поприще, по крайней мере окольными путями установив отношения с кем-либо из наиболее вдиятельных священников этого монастыря. От феррарских доминиканцев в Болонье могли быть получены только блестящие отзывы». Не последнюю роль в выборе Савонаролы сыграло то, что болонский монастырь Святого Доминика обладал прекрасной библиотекой, славными традициями учености и преподавания. И потом: разве боготворимый Савонаролой Фома Аквинский не был доминиканцем?

Вместе с тем в Савонароле продолжают крепнуть апокалиптические и антипапские настроения, свидетельством чему – видимо, второе по хронологии из его сохранившихся стихотворений, «О разрушении Церкви», датируемое примерно (так и отмечено в издании 1847 года) 1475 годом. В изложении П. Виллари оно выглядит следующим образом:

«Он (Савонарола. – Е. С.) обращается к церкви, которая представлена у него в образе чистой Девы, с вопросом: “Где древние твои учителя, где древние святые? Где чистое учение, милосердие, первоначальная чистота?” В ответ, взяв его за руку, Дева ведет его в пещеру и говорит ему: “Когда я увидала, что гордость и властолюбие проникли в Рим и все там осквернили, я ушла и заключилась в этом месте, где и провожу жизнь в плаче”. Она показывает ему глубокие язвы, покрывающие ее прекраснейшее тело. В порыве жалости Савонарола обращается к святым на небесах и приглашает их оплакать такое бедствие: “Упало, низвержено чистейшее здание, храм Божий!” Но кто довел дело до такого состояния? – вновь спрашивает Савонарола. И церковь, намекая на Рим, отвечает: “Лживая и гордая блудница”. Тогда молодой и благоговейно настроенный новиций, отшельник и смиренный монах[32], произносит одну из тех фраз, которые сразу разоблачают перед нами всю его душу: “Скажи мне, ради Бога, Дева: разве нельзя сокрушить эти огромные крылья?” На что церковь как бы укоризненно отвечает ему: “А ты плачь и молчи: мне кажется, это будет всего лучше”»[33].

Итак, молодой магистр искусств, сведущий в Писании, должен был продолжить дело отца и деда (а то и более древних пращуров) и поступить в медицинскую школу. Мы имеем неоспоримое свидетельство, что он в нее поступил и начал обучение. Вот строки его отца: «Помню, как 24 апреля, в день св. Георгия, 1475 года, мой сын, Иероним, студент медицины, ушел из дома, направился в Болонью, стал жить с монахами-доминиканцами, чтобы и самому потом сделаться монахом, и как он оставил мне, Николаю Савонароле, своему отцу, нижеследующие строки, чтобы утешить меня»[34] (речь идет о рукописи «О презрении к миру»). Да, 24 апреля 1475 года Савонарола бежал из родного дома в сопровождении некоего молодого монаха-доминиканца Лодовико, улучив прекрасный момент, когда Феррара, как было ей свойственно, с шиком и раздольем отмечала очередной праздник – День святого Георгия, весьма почитаемого в католическом мире, кроме того, это был престольный праздник феррарского собора. Надо полагать, родители были приглашены на празднество, возможно даже в герцогский дворец. Впрочем, материнское сердце не обманешь (ранее было отмечено, что с матерью у Савонаролы были прекрасные отношения, она была его близким другом, как явствует из их переписки, возможно даже – единственным)[35]. За день до побега Джироламо музицировал, исполняя на лютне какую-то меланхолическую мелодию, и Лена спросила его: «Это песнь прощания?»

Да, так оно и случилось. У юноши не хватило духу уйти открыто, признаем это. Впрочем, он все прекрасно объяснил в письме отцу, написанном сразу по прибытии в болонский монастырь святого Доминика, основателя ордена (там он покоится доныне, а его роскошную гробницу украшают, среди прочих, три скульптуры работы юного Микеланджело), 25 апреля. Вот оно (по манускрипту флорентийской семьи Гонди, получено 1 ноября 1604 года от Марко Савонаролы из Феррары):

«Иисусе Христе.

Мой достопочтенный отец – я не сомневаюсь, что ты скорбишь оттого, что я покинул тебя; и еще более – оттого, что я сделал это без предварительного уведомления. С волнением [полагаю], что этим письмом смогу показать тебе состояние моего разума, и желаю, чтоб ты утешился моим объяснением и уверился в том, что я не действовал, [исходя] из какого-то мальчишеского желания, как, похоже, думают некоторые. Первым делом прошу тебя как человека, известного мне твердостью рассудка, чтоб на тебя не оказывали влияния влекущие к погибели вещи этого мира, и [чтобы тебя] вела истина, а не страсти, которыми [ведомы] женщины; чтобы ты рассудил единым рассудком [насчет того], правильно ли я поступил, бежав от мира и пойдя путем, который избрал.

Мотивы, приведшие меня к монашеской жизни, следующие: великая тайна мира; порочность людей; насилие, прелюбодейство, грабеж; их (людей. – Е. С.) гордость, идолопоклонство и ужасные богохульства; так сложилось, что ни о ком нельзя сказать, что он поступает праведно. Много раз на дню я в слезах повторял стих: “Увы! Беги от этой жестокой земли, беги от этого алчного берега”.