«Николай Николаевич остановился с изумлением как вкопанный. "А мы вас искали, недоумевали, беспокоились! – воскликнул он. – Что это такое?" – и он дотронулся до милицейской повязки… Я пришла в смятение, в сознании вновь вспыхнули увертюры Вебера, симфонии Шуберта, Моцарта, моя игра в студенческом оркестре на литаврах, я ничего не могла возразить и только что-то промямлила про долг перед народом <..> Черепнин глядел на меня <..> с симпатией учителя к "обезумевшему" ученику».[27]
Юдину к тому времени назначили секретарем Коломенского отделения народной милиции в Петрограде. Она приходила в класс с книгами записей и папками, разбухшими от огромного количества деловых бумаг, и кидала их на стол вместе с нотами. Ее двоюродный брат Гавриил вспоминал: «Черепнин в притворном ужасе вскрикивал: "Мария Вениаминовна, как вы думаете, где вы находитесь? Это дирижерский класс или участок милиции?"».[28]
К лету 1917 года Юдина оставила свою должность в милиции, завершила учебный год в консерватории и обучение на воспитательницу на курсах Лесгафта. В середине июня, за несколько месяцев до своего восемнадцатилетия, она приехала в родительский дом. Ее решение вернуться в Невель было связано с неопределенной политической ситуацией в Петрограде и с болезнью матери. Тогда у Марии впервые сильно заболели руки, случился приступ ревматической лихорадки, которая будет мучить ее всю жизнь и периодически мешать ей играть.
Наступило идеальное время, чтобы применить на практике знания, полученные на курсах Лесгафта. Юдина и несколько молодых учителей города объединились, чтобы открыть первую летнюю школу в Невеле. Им было разрешено использовать территорию городского парка. Позже Юдина вспоминала: «…мы там и открыли Первую детскую площадку в невельском Городском саду, тенистом, с причудливыми аллеями, с широким кругом, усыпанным песком, столь пригодившимся нам для игр, с несколькими водоемами».[29] Сорок детей, явившихся на занятия, разделили на две русскоязычные группы и большую еврейскую группу. «"Старшей" мы все признали еврейскую профессиональную учительницу, великолепного педагога, с выдумкой, ответственностью, любовью к детям, маленькую, худенькую, добрую, ласковую, но умевшую, однако, держать группу "в узде". Мы все у нее учились».[30]
Комиссия, созданная городским советом, курировала школу, поддерживала и финансировала ее. Отец Юдиной принимал в работе школы активное участие. Мария восторгалась успехам детей за летние месяцы: «В конце "сезона", при наступлении осени ("осень, сказочный чертог" – Пастернак), когда уже золотился наш милый Городской сад, мы сдали городской комиссии… свою работу; все были довольны. Дети были горды и счастливы, будучи в центре внимания, получая скромные награды, мы плакали от радости, нам вручили "похвальные грамоты"».[31]
В то же время не все шло гладко. Юдина писала:
«Были, однако, в течение занятий и некие скорби: в моей именно – русскоязычной – группе имелся "заводиловка", мальчик-переросток лет восьми-девяти, почти беспризорник, проживавший у нелюбимых и нелюбящих родственников, по имени Акинфа; он всем перечил, всех дразнил, смеялся над еврейскими детьми (акцент, жестикуляция, "завывания"…), дрался и т. п. Мы все (я особенно, ибо несла за него ответственность) его увещевали – словом и примером. Но однажды Акинфа перешел все границы возможного – кого-то избил, кому-то из старших нагрубил, что-то украл – и было "проголосовано" его изгнание; и когда наступило исполнение "приговора" – час разлуки, – заплакала непроизвольно я. И тут произошло Акинфино "второе рождение!" – заплакал и он; у всех просил прощения, украденное вернул и с тех пор всюду на территории "площадки" меня сопровождал, как верная собачонка; он также объявлял всем, что "за всю свою жизнь" (!) еще не видал, чтобы учительница плакала об ученике».[32]
Двоюродный брат Юдиной Гавриил вспоминал: «С работы она приходила настолько уставшая, что мгновенно засыпала прямо за обеденным столом, не дождавшись, пока старшая сестра принесет ей тарелку супа».[33] Иногда Мария, ее братья и сестры купались в реке в глубине сада, а иногда они вместе с родителями отправлялись на целый день в путешествие на лодке. Они сплавлялись по Еменке до ближайшего озера Невель, а оттуда плыли по извилистой реке Плиссе, берега которой были сплошь усыпаны белыми лилиями. Река впадала в красивейшее Плисское озеро.
В свободное время Мария читала, в том числе философские книги, и разучивала оркестровый и оперный репертуар. Когда ее руки восстановились, она стала играть для родственников и друзей произведения Вагнера и Римского-Корсакова. Сама она больше всего любила «Парсифаль», но для двоюродного брата Гавриила, который предпочитал Римского-Корсакова Вагнеру, она часто исполняла «Сказание о невидимом граде Китеже».
По чистой случайности некоторые из лучших философских умов страны, в том числе Михаил Бахтин, Матвей Каган, Валентин Волошинов и Борис Зубакин, оказались в это революционное время в маленьком городке Невеле. Лидером в кругу мыслителей, окружавших Бахтина, был литературный критик Лев Васильевич Пумпянский (при рождении – Лейб Меерович Пумпян), он появился на свет в 1891 году в Вильнюсе в еврейской семье. Лев подружился с Михаилом Бахтиным и его братом Николаем во время учебы в Первой Виленской гимназии. В 1912 году Пумпянский поступил на романо-германское отделение Петербургского-Петроградского университета, где учился с перерывами до 1919 года. В 1915 году обучение прервалось, Льва призвали в армию. Случайно Пумпянский оказался под Невелем, там его языковые способности пригодились военной контрразведке: он переводил допросы немецких военнопленных. В свободное от службы время Пумпянский преподавал в Объединенной советской трудовой школе в Невеле и давал частные уроки латыни и современных языков.
В дневнике Юдиной есть запись, датируемая 24 июня 1917 года, – возвышенное заявление: «В этот дневник я буду записывать лишь большие мысли, ведущие к свету. Фихте. Шеллинг. Гегель!» Впервые Юдина упоминает Пумпянского, называя его одним из друзей, «помогающих мне найти путь к Свету».[34] Друзьями Марии этого периода были также литературный критик и музыкант Евгения Оскаровна Тиличеева (урожденная Оттен) и выдающийся поэт и историк Борис Зубакин – великий Магистр Ордена Розенкрейцеров.
Блестящий филолог и эрудит, Пумпянский много сделал для духовного и литературного развития Юдиной. Он принял православие в 1911 году, тогда многие еврейские интеллектуалы отрекались от религии предков, обращались в христианство или вовсе отказывались от религиозных взглядов. Иногда они становились эллинистами, как поэт Осип Мандельштам. Были и социально-идейные революционеры еврейского происхождения, многие из них стали пылкими большевиками, пришедшими к власти во время революции, например Лев Троцкий.
Хотя Юдина выросла в семье агностиков, она чувствовала свои иудейские корни и знала еврейские традиции, с которыми она не могла не познакомиться в Невеле. Позже она вспоминала: «…по пятницам приходил один нищий самолично, мы его побаивались; он был высокого роста, в ермолке, в замусоленном лапсердаке, с длиннейшими пейсами <..>, не брал денег из женских рук и грозно кричал: "Айцхен копкес ауф'н тыш!" ("18 копеек на стол!") – 18 – мистическое еврейское число, 18 копеек всегда были приготовлены, и устрашающий старец уходил».[35] Даже после того, как Юдина приняла православие, она продолжала гордиться своим еврейским происхождением.
