— Ударная группа, — сказал Кестер. — Иди сюда, станем тут у стены, за пивными бочками.

В зале поднялся рев и грохот. В следующее мгновение раздался звон стекла и кто-то вылетел из окна. Тут же распахнулась дверь, и через нее во двор стала вываливаться плотно сбившаяся куча людей. Передних сбили с ног, задние падали на них. Какая-то женщина с истошными криками о помощи побежала к воротам. Затем из пивной выкатилась вторая группа. Люди с ожесточением вцеплялись друг в друга, дрались ножками стульев и пивными кружками. Гигант плотник выдрался из толпы, встал чуть в сторону, и всякий раз, как перед ним оказывалась голова противника, он размахивался и ударял по ней рукой, загоняя противника обратно в свалку. Плотник проделывал это совершенно невозмутимо, точно колол дрова.

В дверях пивной уже застрял новый клубок людей. Среди них, метрах в трех от себя, мы вдруг увидели всклокоченную соломенную шевелюру Готфрида, в которую вцепился какой-то усатый лихач.

Кестер пригнулся и исчез в людском месиве. Через несколько секунд усатый отпустил Готфрида, с выражением крайнего удивления он вскинул руки и рухнул как подрубленное дерево. В следующее мгновение я увидел, как Отто тащит Ленца за шиворот.

Ленц упирался.

— Да отпусти ты меня… ну хоть на минуту, Отто… — задыхался он.

— Не дури, — кричал Кестер, — сейчас полиция явится! Бежим! Вот сюда!

Мы кинулись через двор к темному подъезду. Медлить было нельзя. Во дворе уже раздались пронзительные свистки, замелькали черные кивера, полиция оцепила двор. Скрываясь от облавы, мы взбежали вверх по лестнице. За тем, что происходило дальше, мы наблюдали из окна. Полицейские работали блестяще. Перекрыв все выходы, они вклинились в толпу, расчленили ее и тут же стали выволакивать из нее людей и запихивать их в машины. Одним из первых — плотника, который с ошалелым видом им что-то доказывал. Позади нас стукнула дверь. Высунула голову какая-то женщина в одной сорочке, с голыми худыми ногами и свечой в руке.

— Это ты? — спросила она недовольно.

— Нет, — сказал Ленц, к которому вернулось самообладание. Женщина захлопнула дверь. Ленц осветил карманным фонариком табличку на ней. Ждали здесь Герхарда Пешке, каменотеса.

Внизу все стихло. Полиция отбыла, двор опустел. Мы подождали еще немного и стали спускаться по лестнице. За какой-то дверью в темноте плакал ребенок. Он плакал тихо и жалобно.

— Он прав, что оплакивает нас заранее, — сказал Ленц.

Мы пересекли последний двор. Покинутый всеми астролог стоял у карт звездного неба.

— Не желаете получить гороскоп, господа? — крикнул он. — Или узнать будущее по руке?

— Валяй, — сказал Готфрид и протянул ему руку.

Астролог какое-то время изучал ее.

— У вас порок сердца, — заявил он затем решительно. — Чувства у вас развиты сильно, но линия разума очень коротка. Зато вы музыкальны. Вы человек мечтательный, но как супруг никуда не годитесь. И все же я нахожу здесь троих детей. Вы дипломат по натуре, у вас скрытный характер, жить будете долго, до восьмидесяти лет.

— Вот это верно, — сказал Готфрид. — Моя фройляйн матушка тоже всегда говорила: кто зол, тот проживет долго. Мораль — это человеческая выдумка, а вовсе не сумма жизненного опыта.

Он заплатил астрологу, и мы пошли дальше. Улица была пустынна. Дорогу нам перебежала черная кошка. Ленц ткнул в ее сторону пальцем.

— Теперь, однако, полагается поворачивать оглобли обратно.

— Пустяки, — сказал я. — До этого нам попалась белая. Так что одна уравновешивает другую.

И мы пошли дальше. По другой стороне улицы навстречу нам шли четверо молодых парней. Один из них был в новеньких кожаных крагах светло-желтого цвета, остальные в сапогах военного образца. Они внезапно остановились и уставились на нас.

— Вот он! — крикнул вдруг малый в крагах и бросился через улицу к нам. В следующее мгновение прогремели два выстрела, малый отскочил в сторону, и вся четверка пустилась наутек. Я увидел, как Кестер хотел было рвануться за ними, но тут же как-то странно осел, издал дикий сдавленный вопль и, выбросив вперед руки, попытался подхватить Ленца, рухнувшего на брусчатку.

Сначала мне показалось, что Ленц просто упал, потом я увидел кровь. Кестер распахнул куртку и разодрал на Ленце рубашку; кровь хлестала струей. Я зажал рану носовым платком.

— Побудь здесь, я сбегаю за машиной! — крикнул Кестер и побежал.

— Готфрид, — сказал я, — ты слышишь меня?

Лицо Ленца посерело. Глаза были полузакрыты. Веки не шевелились. Одной рукой я поддерживал его голову, другой — крепко прижимал платок к ране. Я стоял возле него на коленях, пытаясь уловить хоть вздох или всхрип, но не слышал ничего — и кругом тишина, нигде ни звука, бесконечная улица, бесконечные ряды домов, бесконечная ночь, — я слышал только, как на камни тихо струилась кровь, и я знал, что так уже было однажды и что это не могло быть правдой.

Подлетел на машине Кестер. Он откинул спинку левого сиденья. Мы осторожно подняли Готфрида и уложили его. Я вскочил в машину, и Кестер помчался. Мы подъехали к ближайшему пункту «скорой помощи». Осторожно затормозив, остановились.

— Посмотри, есть ли там врач, — сказал Кестер. — Иначе придется ехать дальше.

Я вбежал в помещение. Навстречу мне попался санитар.

— Есть тут врач?

— Да. Вы привезли кого-нибудь?

— Да. Пойдемте со мной. Возьмите носилки.

Мы положили Готфрида на носилки и внесли его. Врач с закатанными рукавами был уже наготове.

— Сюда! — показал он рукой на плоский стол.

Мы поставили носилки на стол. Врач опустил лампу, приблизив ее к самой ране.

— Что это?

— Револьвер.

Он взял ватный тампон, вытер кровь, пощупал пульс, выслушал сердце и выпрямился.

— Поздно. Сделать ничего нельзя.

Кестер уставился на него.

— Но ведь пуля прошла совсем по краю, ведь это не может быть опасно!

— Здесь две пули, — сказал врач.

Он снова вытер кровь. Мы наклонились. Наискось и пониже от той раны, из которой текла кровь, мы увидели другую — маленькое темное отверстие около сердца.

— Он умер, по-видимому, почти мгновенно, — сказал врач.

Кестер выпрямился, не отрывая глаз от Готфрида. Врач закрыл раны тампонами и заклеил их полосками пластыря.

— Хотите умыться? — спросил он меня.

— Нет, — ответил я.

Теперь лицо Готфрида пожелтело, запало. Рот слегка искривился, глаза были полузакрыты, один чуть больше другого. Он смотрел на нас. Он непрерывно смотрел на нас.

— Как же это случилось? — спросил врач.

Никто ему не ответил. Готфрид смотрел на нас. Неотрывно смотрел на нас.

— Его можно оставить здесь, — сказал врач.

Кестер пошевелился.

— Нет, — возразил он, — мы его заберем.

— Это запрещено, — сказал врач. — Мы обязаны позвонить в полицию. И в уголовный розыск. Надо ведь сразу же предпринять все возможное, чтобы найти преступника.

— Преступника? — Кестер с недоумением посмотрел на врача. Но потом сказал: — Хорошо, я поеду за полицией.

— Вы можете позвонить. Тогда они приедут скорее.

Кестер медленно покачал головой:

— Нет. Я лучше поеду.

Он вышел, и я услышал, как затарахтел мотор «Карла». Врач пододвинул мне стул.

— Не хотите ли пока посидеть?

— Спасибо, — сказал я и остался стоять. Яркий свет все еще падал на окровавленную грудь Готфрида. Врач поднял лампу повыше.

— Как же это случилось? — снова спросил он.

— Не знаю. Видимо, обознались.

— Он воевал? — спросил врач.

Я кивнул.

— Это видно по шрамам, — сказал он. — И рука у него прострелена. Он был ранен несколько раз.

— Да, четыре раза.

— Какая подлость, — сказал санитар. — Молокососы паршивые. Они-то в ту пору еще лежали в пеленках.

Я не ответил. Готфрид смотрел на меня. Смотрел неотрывно.

Прошло много времени, прежде чем вернулся Кестер. Он вернулся один. Врач отложил газету, за которой коротал время.