— Он дал мне высказаться. А потом взялся помогать мне срезать бутоны.

— Неужели правда? — рассмеялась Пат.

Готфрид ухмыльнулся:

— Ну разумеется. Вам бы полюбоваться этим зрелищем: духовный отец в облачении прыгает в темноте, чтобы достать ветку повыше. Его прямо-таки охватил спортивный азарт. Да он и был, по его рассказам, футболистом, когда учился в гимназии. Правым полусредним, кажется.

— Ты совратил пастора на воровство, — сказал я. — Это обойдется тебе в несколько сотен лет ада. Но где же Отто?

— Он уже у Альфонса. Ведь мы будем ужинать у Альфонса?

— Да, конечно, — сказала Пат.

— Тогда вперед!

Альфонс угостил нас зайцем, нашпигованным печеными яблоками, с красной капустой. А под конец завел патефон и поставил пластинку с хором донских казаков. То была очень тихая песня, сам хор звучал приглушенно, как далекий орган, а над ним возносился одинокий и чистый голос. Мне почудилось, будто отворилась бесшумная дверь, вошел усталый старик, молча присел к столику и стал слушать песню своих юных дней.

— Братцы, — сказал Альфонс после того, как пение, постепенно затихая, растаяло наконец в воздухе, как вздох, — братцы, знаете, о чем я всякий раз вспоминаю, когда слышу это? Я вспоминаю Ипр в семнадцатом году… А ты, Готфрид, еще помнишь тот мартовский вечер с Бертельсманом?…

— Да, — сказал Ленц, — помню, Альфонс. И вечер, и вишни…

Альфонс кивнул.

Кестер поднялся.

— По-моему, пора. — Он взглянул на часы. — Да, надо ехать.

— Еще по рюмке коньяку, — сказал Альфонс. — Настоящий «Наполеон»! Ведь я его притащил ради вас!

Мы выпили коньяк и стали собираться.

— До свидания, Альфонс! — сказала Пат. — Я так любила бывать здесь. — Она протянула ему руку.

Альфонс покраснел. Он сжимал ее руку своими лапищами.

— Так вы это… ежели что… дайте знать. — Он выглядел крайне смущенно. — Ведь вы теперь тоже наша. Вот уж никогда не думал, что когда-нибудь женщина станет нашей…

— Спасибо, — сказала Пат. — Спасибо, Альфонс, Вы не могли бы сказать мне ничего приятнее. До свидания и всего вам доброго.

— До свидания! До скорого!

Кестер с Ленцем проводили нас на вокзал. У нашего дома мы на минутку остановились, и я сбегал за псом. Чемоданы Юпп уже отвез на вокзал.

Мы едва успели на поезд. Как только мы вошли в вагон, он тронулся. Паровоз уже разбегался, когда Готфрид вынул из кармана завернутую во что-то бутылку и протянул мне.

— Возьми-ка, Робби, вот это. В дороге всегда пригодится.

— Спасибо, — сказал я, — распейте ее сегодня сами, братцы. У меня с собой кое-что имеется.

— Возьми! — настаивал Ленц. — Этого добра никогда не бывает достаточно! — Он уже шел рядом с едущим поездом и на ходу бросил мне бутылку. — До свидания, Пат! — крикнул он. — Как разоримся тут, немедленно приедем к вам в горы. Отто — лыжником, я — танцмейстером, Робби — пианистом. Составим с вами ансамбль и будем разъезжать по отелям.

Поезд набрал скорость, и Готфрид отстал. Пат, высунувшись из окна, махала до тех пор, пока вокзал не скрылся за поворотом. Потом она обернулась. Она была очень бледна, и в глазах ее блестели слезы. Я обнял ее.

— Давай-ка выпьем теперь чего-нибудь, — сказал я. — Ты великолепно держалась.

— Настроение у меня, однако, отнюдь не великолепное, — сказала она и попыталась улыбнуться.

— У меня тоже, — признался я. — Поэтому и надо немного выпить.

Я откупорил бутылку коньяка и налил ей в стакан.

— Хорош? — спросил я.

Она кивнула и прильнула к моему плечу.

— Ах, милый, что же теперь будет?

— Ты не должна плакать, — сказал я. — Я так гордился тем, что ты ни разу не заплакала за весь день.

— Да я вовсе не плачу, — возразила она, тряся головой, а по тонкому лицу ее бежали слезы.

— Ну-ка, выпей еще, — сказал я, крепко прижимая ее к себе. — Это только в первый момент тяжело, сейчас все пройдет.

Она кивнула:

— Да, Робби. Не обращай внимания. Сейчас все пройдет. Лучше, чтобы ты совсем этого не видел. Дай мне только побыть немного одной, и я с этим справлюсь.

— Зачем же? Ты мужественно держалась весь день, так что теперь можешь поплакать вволю.

— Я держалась совсем не мужественно. Просто ты этого не заметил.

— Возможно, — сказал я. — Но это тем более похвально.

Она попыталась улыбнуться:

— Почему же, Робби?

— Потому что это означает, что человек не сдается. — Я погладил ее по волосам. — А до тех пор, пока человек не сдается, он сильнее своей судьбы. Старое солдатское правило.

— У меня это не мужество, милый, — пробормотала она. — У меня это просто страх. Жалкий страх перед последним и великим страхом.

— Это и есть мужество, Пат.

Она прислонилась ко мне.

— Ах, Робби, ты ведь даже не знаешь, что такое страх.

— Знаю, — сказал я.

Дверь в купе отворилась. Проводник потребовал наши билеты. Я протянул их ему.

— Спальное место для дамы? — спросил он.

Я кивнул.

— Тогда вам нужно пройти в спальный вагон, — сказал он Пат. — В других вагонах ваш билет недействителен.

— Хорошо.

— А собаку нужно сдать в багажный вагон, — заявил он. — Там есть специальное купе для собак.

— Отлично, — сказал я. — Где же находится спальный вагон?

— Третий вагон направо. А багажный вагон в самом начале.

Он ушел. На его груди болтался небольшой фонарик. Как у шахтера где-нибудь в подземных коридорах.

— Придется переселяться, Пат, — сказал я. — Билли я уж как-нибудь доставлю тебе контрабандой. В багажном вагоне ему нечего делать.

Для себя я не взял спального места. Мне-то ничего не стоило просидеть ночь в углу купе. А это обходилось куда дешевле.

Чемоданы Пат уже были в спальном вагоне, куда их доставил Юпп. Купе было маленькое, уютное, обитое красным деревом. У Пат была нижняя полка. Я спросил у проводника, занято ли также верхнее место.

— Да, — сказал он. — От Франкфурта.

— А когда мы будем во Франкфурте? — спросил я.

— В половине третьего.

Я дал ему на чай, и он скрылся в своем отделении.

— Через полчаса я приду к тебе вместе с собакой, — сказал я Пат.

— Но ведь с собакой нельзя, проводник-то в вагоне.

— Ничего, как-нибудь. Ты только не запирай дверь.

Я пошел обратно мимо проводника, который внимательно посмотрел на меня. На следующей станции я вышел с собакой и пошел по платформе вдоль поезда. Миновав спальный вагон, я остановился и стал ждать. Вскоре проводник вышел поболтать с главным кондуктором. Тогда я вскочил в вагон, прошмыгнул к спальным купе и явился к Пат, никем не замеченный.

На ней был мягкий белый халат, и выглядела она замечательно. Ее глаза блестели.

— Все, я с этим справилась, Робби, — сказала она.

— Молодец. Но не хочешь ли прилечь? А то очень уж тут тесно. А я сяду к тебе на постель.

— Да, но… — Она нерешительно показала на верхнюю полку. — А что как откроется дверь и перед нами предстанет некто из союза призрения падших девиц?…

— До Франкфурта еще далеко, — сказал я. — Я буду начеку. Не засну.

Незадолго до Франкфурта я вернулся в свое купе. Прикорнул у окна и попытался вздремнуть. Но во Франкфурте сел мужчина с моржовыми усами, который немедленно раскрыл чемодан и принялся есть. Он чавкал так, что уснуть я не мог, а длилась трапеза около часа. Затем морж вытер усы, растянулся и задал такой концерт, какого мне еще не приходилось слышать. То был не просто храп, то было настоящее завывание, прерываемое отрывистыми стонами, тяжелыми вздохами и затяжным бульканьем. Я не мог уловить в этом никакой системы, настолько все было разнообразно. К счастью, в половине шестого он вышел.

Когда я проснулся, за окном все было бело. Снег падал крупными хлопьями, а само купе было погружено в какой-то нереальный сумеречный свет. Мы уже проезжали горы. Было почти девять часов. Потянувшись, я вышел умыться и побриться. Когда я вернулся, в купе была Пат. Вид у нее был свежий.