Старик вытаращил на меня глаза, а затем выпалил:

— Немецкий мужчина не извиняется! И уж меньше всего перед азиатом! — И он с грохотом захлопнул за собой дверь своей комнаты.

— Что это случилось с тихим собирателем марок? — спросил я удивленно. — Ведь он всегда был кроток, как агнец.

— Он уже несколько месяцев не пропускает ни одного предвыборного собрания, — донесся из темноты голос Георгия.

— Ах вот оно что!

Орлов и Эрна Бениг уже ушли. Фрау Залевски внезапно разрыдалась.

— Не принимайте все это так близко к сердцу, — сказал я. — Все равно уже ничего не поправить.

— Это слишком ужасно, — всхлипывала она. — Я должна уехать отсюда, я этого не переживу!

— Переживете, — сказал я. — Однажды мне довелось видеть сотни трупов сразу. Англичан, отравленных газом. И ничего, пережил…

Я пожал руку Георгию и пошел к себе. Было темно. Я невольно посмотрел на окно, прежде чем включить свет. Потом прислушался. Пат спала. Я подошел к шкафу, достал бутылку с коньяком и налил себе рюмку. Коньяк был хороший, и хорошо, что он у меня оказался. Я поставил бутылку на стол. В последний раз из нее угощался Хассе. Я думал о том, что нельзя было оставлять его одного. Я был подавлен, хотя не мог себя ни в чем упрекнуть. Я столько всего повидал в жизни, что давно уже знал: либо вся наша жизнь — один сплошной упрек, либо нам вообще не в чем себя упрекать. Хассе просто не повезло, что все это стряслось в воскресенье. В будний день он пошел бы себе на службу — и, глядишь, все как-нибудь обошлось бы.

Я выпил еще коньяку. Что толку думать об этом? Да и кто может знать, что ему самому еще предстоит? Еще неизвестно, не покажется ли нам завтра счастливчиком тот, кому сегодня мы сочувствуем.

Я услышал, как Пат зашевелилась, и пошел к ней. Она встретила меня открытыми глазами.

— Что же это со мной творится, Робби, просто ужас! — сказала она. — Опять меня разморило.

— Это ведь хорошо, — ответил я.

— Нет! — Она приподнялась на локтях. — Я не хочу столько спать.

— Почему же? А мне вот хочется иногда уснуть и проспать лет пятьдесят.

— И состариться на столько же тебе тоже охота?

— Не знаю. Это можно сказать только потом.

— Ты чем-нибудь огорчен?

— Нет, — сказал я. — Напротив. Я как раз решил, что сейчас мы оденемся и отправимся куда-нибудь, где можно шикарно поужинать. Будем есть все, что ты любишь. И слегка наклюкаемся.

— Хорошо, — ответила она. — Это тоже входит в программу нашего великого банкротства?

— Да, — сказал я. — Входит.

XXI

В середине октября Жаффе пригласил меня к себе. Было десять часов утра, но погода стояла настолько пасмурная, что в клинике еще горел электрический свет. Смешиваясь с сизой мглой за окном, он казался болезненно матовым.

Жаффе сидел один в своей просторной приемной. Он поднял голову при моем появлении, сверкнув бликом на лысине, и угрюмо кивнул в сторону большого окна, по которому хлестал дождь.

— Что вы скажете о погоде, будь она неладна?

Я пожал плечами:

— Надо надеяться, скоро это прекратится.

— Не прекратится.

Он смотрел на меня и молчал. Потом взял карандаш, постучал им по крышке письменного стола и снова положил на место.

— Я догадываюсь, зачем вы меня позвали, — сказал я.

Жаффе буркнул в ответ что-то невнятное.

Немного подождав, я сказал:

— Ей, видимо, уже пора ехать…

— Да…

Жаффе мрачно смотрел перед собой.

— Я надеялся подождать до конца октября. Но в такую погоду… — Он опять потянулся за карандашом.

Дождь скосило порывом ветра и ударило в стекло с треском отдаленной пулеметной очереди.

— Когда же, по-вашему, она должна ехать? — спросил я.

Он взглянул вдруг снизу вверх прямо мне в глаза.

— Завтра.

На секунду мне показалось, что почва уходит у меня из-под ног. Воздух был как вата и застревал в легких. Потом это ощущение прошло, и я спросил, насколько мог спокойно, но каким-то чужим голосом, который долетел до меня как будто издалека:

— Значит, ее состояние резко ухудшилось?

Жаффе решительно покачал головой и встал.

— Если бы оно резко ухудшилось, она вообще не смогла бы никуда ехать, — хмуро заметил он. — Просто ей там будет лучше. В такую погоду опасность подстерегает ее всякий день. Простуда и прочее…

Он взял со стола несколько писем.

— Я уже обо всем позаботился. Вам остается только выехать. Главного врача санатория я знаю со студенческих лет. Очень дельный человек. Я подробно изложил ему все.

Жаффе протянул мне письма. Я взял их, но не спрятал в карман. Взглянув на меня, он встал и положил мне руку на плечо. Его рука была невесомой, как птичье крыло, я почти не ощущал ее.

— Это трудно, — сказал он тихим изменившимся голосом. — Знаю… Поэтому я и тянул, пока было можно.

— Не трудно… — возразил я.

Он махнул рукой.

— Ах, оставьте вы это…

— Нет, — сказал я, — не в том смысле… Я хотел бы знать только одно: она вернется?

Жаффе ответил не сразу. Его узкие глаза отливали темным блеском в желтовато-мутном свете.

— Зачем вам это знать сейчас? — спросил он, выдержав паузу.

— Потому что в противном случае ей лучше не ехать совсем, — сказал я.

Он быстро взглянул на меня.

— Что такое вы говорите?

— Тогда уж ей лучше остаться здесь.

Он уставился на меня.

— А вы понимаете, к чему это неминуемо приведет? — спросил он тихо, но резко.

— Да, — сказал я. — Это приведет к тому, что она умрет не в одиночестве. А что это означает, мне тоже известно.

Жаффе поежился так, будто его охватил озноб. Потом медленно подошел к окну и постоял возле него, глядя на дождь. Потом обернулся и приблизился ко мне почти вплотную с лицом, похожим на маску.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— Тридцать, — ответил я, не понимая, куда он клонит.

— Тридцать, — повторил он странным тоном, точно разговаривал сам с собой и даже не понял того, что я ему сказал. — Тридцать, мой Бог! — Он подошел к письменному столу и замер. Подле огромного, залитого стеклянным блеском письменного стола он казался маленьким, потерявшимся, как бы отсутствующим. — Мне скоро шестьдесят, — сказал он, не глядя на меня, — но я не был бы на это способен. Я испробовал бы все средства, даже если бы наверняка знал, что это бессмысленно.

Я молчал. Жаффе застыл на месте. Он словно забыл обо всем на свете. Но вот он очнулся, и маска сошла с его лица. Он улыбнулся:

— Я уверен, что в горах она хорошо перенесет зиму.

— Только зиму? — спросил я.

— Надеюсь, по весне ей можно будет спуститься вниз.

— Надеетесь?… Что такое надежда?

— Надежда — это все. Во всех случаях жизни — это все. Пока я не могу сказать ничего другого. Все прочее — из области возможного, вероятного. Посмотрим, как она будет чувствовать себя в горах. Но я твердо надеюсь, что весной она сможет вернуться.

— Твердо?

— Да. — Он обошел стол и так сильно пнул ногой выдвинутый ящик, что на столе зазвенели стаканы. — Чертовщина! Поймите же, голубчик, мне и самому тяжело оттого, что я вынужден ее выпроваживать!

Вошла сестра. Жаффе замахал рукой, прогоняя ее. Но она, коренастая, с несуразной фигурой и бульдожьим лицом под седой гривой, не двинулась с места.

— Потом! — раздраженно бросил ей Жаффе. — Зайдите потом.

Недовольная сестра круто повернулась и, выходя, щелкнула выключателем. Свет в комнате внезапно переменился на серовато-молочный. Лицо Жаффе сразу стало мертвенно-бледным.

— Старая ведьма! — в сердцах сказал он. — Собираюсь ее выгнать уже лет двадцать. Дело, однако, знает. — Он повернулся ко мне. — Итак?

— Мы уедем сегодня вечером, — сказал я.

— Сегодня?

— Да. Уж если ехать, то лучше не откладывая. Я отвезу ее. На несколько дней я всегда могу отлучиться.

Он кивнул и пожал мне руку.

Я направился к двери. Путь до нее показался мне очень длинным.