Я подошел к двери в смежную комнату, остановился, прислушался. Пат еще спала. Она спала спокойно, не кашляла. На миг меня пронзила надежда — мне представилось, как не сегодня завтра позвонит Жаффе и скажет, что уезжать ей не нужно; но тут же вспомнились ночи, когда я слышал тихий посвист ее дыхания и эти просевшие регулярные хрипы — вжик, вжик! — как звуки тонкой далекой пилы, и надежда моя как вспыхнула, так и угасла.

Я вернулся к окну и стал снова смотреть на дождь. Потом подсел к письменному столу и принялся пересчитывать деньги, которые у меня там лежали. Я начал было прикидывать, на сколько дней их хватит Пат, но только расстроился и снова запер их в ящик.

Я посмотрел на часы. Было около семи. Пат будет спать еще часа два. Я быстро оделся, чтобы еще немного поездить. Все лучше, чем торчать здесь наедине со своими мыслями.

Я пошел в мастерскую, выкатил такси и не торопясь поехал по улицам. Было безлюдно. Бесконечные и унылые ряды казарм на рабочих окраинах походили на колонны понурых, сгорбившихся под дождем проституток. Стены домов покрылись грязью и облупились, мутные окна хмуро поблескивали в сереньком утреннем свете, а штукатурка обветшалых каменных оград, словно изъеденная язвами, была вся в глубоких желтовато-серых дырах.

Я проехал в старую часть города, к собору. Остановив машину у небольшого заднего входа, я вышел. Сквозь тяжелую дубовую дверь донеслись приглушенные звуки органа. Было время утренней мессы, и по органной мелодии я понял, что освящение святых даров едва началось и, таким образом, будет длиться еще минут двадцать, а раньше этого времени никто из собора не выйдет.

Я прошел в сад, расположенный внутри галереи. Свет здесь был совсем тусклый. С кустов непрерывно текло, но на многих из них еще были цветы. Мой плащ был довольно широк, под ним легко было прятать срезанные ветки. Несмотря на воскресный день, никого поблизости не было, и я без помех отнес в машину первую охапку роз. Потом вернулся в сад за второй. И когда ее уже набрал, услышал в галерее чьи-то шаги. Крепко прижав к себе локтем букет, спрятанный под плащом, я застыл в молитвенной позе перед одним из святых изображений.

Шаги приблизились, но не проследовали дальше, а замерли. Мне вдруг стало жарко. Я постоял перед каменным изваянием в задумчивой созерцательной позе, перекрестился и медленно перешел к следующему, подальше от галереи. Шаги последовали за мной и снова замерли. Я не знал, что делать. Сразу двигаться дальше я теперь не мог — надо было по крайней мере выждать время, необходимое для прочтения молитвы «Отче наш» и десятка молитв «Аве Мария», иначе я тут же выдал бы себя. Поэтому я остался на месте, но позволил себе слегка оглянуться, как бы выражая сдержанно горестное сожаление по поводу неуместного посягательства на благоговение минуты.

Увидев перед собой благодушное округлое лицо пастора, я вздохнул с облегчением. Я почел себя уже спасенным, ибо знал, что он не прервет моих молитв, как вдруг я с ужасом обнаружил, что достиг конца барельефа с изображением страстей Господних. Как бы истово я теперь ни молился, через несколько минут я должен был закончить, чего он, по-видимому, ожидал. Тянуть дальше не имело смысла. Поэтому я медленно и с безразличным видом двинулся к выходу.

— Доброе утро, — произнес священник. — Хвала Господу Иисусу Христу!

— Во веки веков, аминь! — ответствовал я, как подобает благочестивому католику.

— Редко кого встретишь здесь в эту пору, — ласково сказал он, глядя на меня голубыми детскими глазами.

Я пробормотал что-то невнятное.

— К сожалению, теперь это редко, — продолжал он с легким вздохом. — И почти не видно мужчин, молящихся в этом месте. Потому-то возрадовался я и заговорил с вами. Должно быть, какая-нибудь особая нужда привела вас сюда в столь ранний час и в такую погоду, какое-нибудь особое пожелание…

«Желание у меня одно — чтобы ты поскорее шел отсюда», — подумал я, испытывая все же некоторое облегчение. Было очевидно, что цветы он пока не заметил. Теперь нужно было поскорее отделаться от него, пока он не успел обратить на них внимание.

Он снова улыбнулся мне.

— Я сейчас буду служить мессу и охотно включу вашу просьбу в свои молитвы.

— Спасибо, — пролепетал я в изумленном смущении.

— Итак, должен ли я молиться за упокой души усопшего человека?

Я растерянно посмотрел на него и чуть не выронил цветы.

— Нет, — сказал я, прижимая их под плащом покрепче.

Он продолжал выжидательно смотреть на меня своими прозрачными глазками, не ведавшими злого умысла. Вероятно, ждал, что я объясню наконец, чего желаю от Бога. Но мне на ум не приходило ничего путного да и не хотелось еще больше втягиваться в обман. Поэтому я молчал.

— Стало быть, я помолюсь о помощи неизвестному человеку, нуждающемуся в ней, так? — сказал он наконец.

— Да, — ответил я, — если вы будете так добры. Очень вам благодарен.

Он махнул рукой, улыбнувшись:

— Не стоит благодарности. Все мы в руце Божьей. — Он еще посмотрел на меня, склонив голову как-то набок, и мне почудилось, что по лицу его пробежала тень. — Главное, верьте, — сказал он. — И Отец Небесный поможет. Всенепременно. Он помогает и тогда, когда мы этого не понимаем. — Затем он кивнул мне и ушел.

Я смотрел ему вслед до тех пор, пока не услышал, как за ним захлопнулась дверь. «Ах, — думал я, — если б все было так просто! Он поможет, всенепременно! А помог он Бернхарду Визе, когда тот валялся с простреленным животом и орал на весь Хоутхольстерский лес, помог Качинскому, погибшему в Хандзееме, оставив больную жену и ребенка, которого он ни разу не видел, помог Мюллеру, и Лееру, и Кеммериху, помог малышу Фридману, и Юргенсу, и Бергеру, и миллионам других? Нет, черт возьми, многовато пролито крови на этой земле, чтобы можно было сохранить веру в Отца Небесного!»

Я отвез цветы домой, потом отогнал машину в мастерскую и пошел обратно. Из кухни доносился запах свежезаваренного кофе, и было слышно, как там возится Фрида. Как ни странно, но запах кофе придал мне бодрости. Я и по фронту помнил — лучше всего утешают не какие-нибудь значительные вещи, а сущие пустяки и мелочи.

Едва за мной щелкнула входная дверь, как в коридор пулей вылетел Хассе. Лицо его было опухшим и желтым, воспаленные глаза покраснели, он выглядел так, будто спал прямо в костюме. Увидев меня, он не смог скрыть на своем лице величайшее разочарование.

— Ах, это вы, — пробормотал он.

Я с удивлением посмотрел на него.

— А вы что, поджидаете кого-нибудь в такую рань?

— Да, — тихо сказал он. — Жену. Она еще не вернулась. Вы ее не видели?

Я покачал головой.

— Я только час как ушел.

Он кивнул.

— Я подумал — вдруг вы ее где-нибудь видели…

Я пожал плечами.

— Придет, видимо, позже. Вы не пробовали звонить?

Он взглянул на меня как-то робко.

— Она ушла с вечера к своим знакомым, а я не знаю точно, где они живут.

— А их фамилию вы знаете? Адрес можно было узнать через справочное бюро.

— Я запрашивал. В справочнике такой фамилии не оказалось.

У него был вид как у побитой собаки.

— Она вечно делала тайну из своих знакомств, а стоило мне о ком-нибудь спросить, как она сразу злилась. Ну, я перестал и спрашивать. Я был рад, что у нее есть куда пойти. Она же все время говорила, что я хочу лишить ее и этой маленькой радости.

— Может, она придет еще, — сказал я. — То есть я даже уверен, что она скоро придет. А вы позвонили на всякий случай в «скорую помощь» и в полицию?

Он кивнул:

— Звонил. Они тоже ничего не знают.

— Вот видите, — сказал я. — В таком случае вам нечего волноваться. Может быть, она неважно почувствовала себя вечером и решила остаться на ночь. Такое ведь часто бывает. А часа через два или три она скорее всего будет дома.

— Вы думаете?

Кухонная дверь отворилась, и показалась Фрида с подносом.

— А это для кого? — спросил я.

— Для фройляйн Хольман, — ответила она, сразу же раздражаясь от одного моего вида.