Я стиснул зубы. И сжал кулаки. Я плакал.
— Простите меня, — сказал я, — но все произошло так быстро.
— Такие вещи быстро не происходят, — возразил Жаффе, улыбнувшись.
— Я немного раскис, Отто, — сказал я. — Не обращай внимания.
Он повернул меня за плечи и подтолкнул к двери.
— Зайди туда. Если профессор позволит.
— Я уже в порядке, — сказал я. — Можно мне войти?
— Да, только не разговаривайте с ней, — ответил Жаффе, — и не задерживайтесь долго. Ей нельзя волноваться.
От слез я не видел ничего, кроме зыбких бликов в тазу с водой. Я моргал — и блики множились и искрились. Я не осмеливался поднести руку к глазам, чтобы Пат не подумала, что я плакал, так как дела ее обстояли неважно. Оставаясь на пороге, я попытался втиснуть в комнату свою улыбку. Потом быстро повернулся и вышел.
— Вы не зря приехали? — спросил Кестер профессора.
— Да, это было вовремя, — согласился Жаффе.
— Завтра утром я могу отвезти вас обратно.
— Нет уж, лучше не надо, — сказал Жаффе.
— Я поеду осторожно.
— Я хочу остаться еще на день и понаблюдать за процессом. Ваша кровать свободна? — спросил он меня.
Я кивнул.
— Хорошо, тогда я останусь здесь. А вы найдете себе пристанище?
— Да. Раздобыть для вас пижаму и зубную щетку?
— Не надо. Я все взял с собой. Я всегда готов к подобным неожиданностям. Исключая гонки, конечно.
— Простите, — извинился Кестер. — Представляю себе, как вы сердиты.
— Вовсе нет, — сказал Жаффе.
— В таком случае сожалею, что не сразу сказал вам всю правду.
Жаффе рассмеялся.
— Вы слишком плохо думаете о врачах. А теперь вы можете спокойно идти. Я останусь здесь.
Я быстро собрал кое-что из белья, и мы с Кестером двинулись в деревню.
— Ты устал? — спросил я.
— Нет, — ответил Отто, — мы могли бы еще где-нибудь посидеть.
Час спустя меня снова охватило беспокойство.
— Раз он остался, значит, положение опасное, — сказал я. — А иначе с чего бы вдруг…
— Я думаю, он остался из предосторожности, — ответил Отто. — Он относится к Пат с большой теплотой. Он говорил мне об этом в дороге. Оказывается, он лечил еще ее мать…
— А что, она тоже?…
— Не знаю, — поспешно ответил Кестер, — может быть, у нее было что-то другое. Ну, идем спать?
— Ступай без меня, Отто. Я хочу еще разочек… хотя бы издалека…
— Ладно. И я с тобой.
— Знаешь, Отто, я хотел тебе сказать, что люблю спать на воздухе. Особенно в теплую погоду. Так что ты не беспокойся. Я здесь не раз уже так ночевал.
— Но ведь сыро.
— Пустяки. Подниму верх и залезу в машину.
— Идет. Я тоже люблю спать на воздухе.
Я понял, что мне от него не отделаться. Взяв несколько одеял и подушек, мы пошли обратно к «Карлу». Отстегнули ремни, откинули спинки передних сидений. Ложе получилось вполне удобное.
— Получше, чем иной раз в окопах, — сказал Кестер.
В мглистом воздухе выделялось яркое пятно окна. Несколько раз его перерезал силуэт Жаффе. Мы выкурили целую пачку сигарет. Потом большой свет в окне погас, осталось тусклое свечение ночника.
— Слава Богу, — сказал я.
По нашей крыше стучали капли. Дул слабый ветерок. Становилось прохладнее.
— Хочешь, возьми еще мое одеяло, Отто, — предложил я.
— Зачем, мне и так тепло.
— А он парень что надо, этот Жаффе! Как по-твоему?
— Парень что надо. И дельный, кажется.
— Наверняка.
Я вскочил на постели, очнувшись от беспокойного полусна. Холодное небо серело.
— Ты не спал, Отто.
— Спал.
Я выбрался из машины и подкрался по дорожке к окну. Ночник все еще горел. Я увидел, что Пат лежит с закрытыми глазами. На миг я испугался, что она умерла. Но потом заметил, как она шевельнула рукой. Она была очень бледна. Но кровь больше не шла. Вот она снова пошевелилась. В ту же секунду открыл глаза Жаффе, который спал на другой кровати. Я отскочил от окна. Он был начеку, и это меня успокаивало.
— Я думаю, нам лучше смыться отсюда, — сказал я Кестеру, — чтобы он не подумал, будто мы контролируем его действия.
— Там все в порядке? — спросил Отто.
— Да, насколько мне было видно. Со сном у профессора обстоит идеально. Такой и бровью не поведет при любом шквальном огне и немедленно встрепенется, стоит только мышке почесать зубы о его вещмешок.
— Можем пойти искупаться, — сказал Кестер. — Воздух здесь замечательный. — Он потянулся.
— Сходи один, — предложил я.
— Пойдем, придем вместе, — ответил он.
Серый купол неба прорвали оранжево-красные трещины. Густая завеса облаков на горизонте поползла вверх, обнажив полоску яркого бирюзового цвета.
Мы прыгнули в воду и поплыли. На серое море неровно ложились красные блики.
Потом мы пошли обратно. Фройляйн Мюллер была уже на ногах. Она срезала на огороде петрушку. Она вздрогнула, когда я к ней обратился. Я стал смущенно извиняться за то, что вчера оказался не в состоянии следить за своими выражениями. Она расплакалась.
— Бедная, бедная дама. Такая красивая и еще такая молодая.
— Она проживет сто лет! — сердито отрезал я в ответ на эту панихиду. Пат не умрет. Прохладное утро, ветер и столько радостной, оживленной морем жизни во мне — нет, Пат не может умереть. Она могла бы умереть только в том случае, если бы я утратил мужество. Вот Кестер, мой товарищ, вот я, товарищ Пат, — сначала должны умереть мы. А пока мы живы, мы ее вытянем. Так было всегда. Пока был жив Кестер, не мог умереть я. И пока живы мы оба, не может умереть Пат.
— Нужно покоряться судьбе, — сказала старая дева, придав своему сморщенному и коричневому, как печеное яблоко, лицу выражение упрека. Вероятно, она имела в виду мои проклятия.
— Покоряться? — сказал я. — Зачем? Какой в этом толк? В жизни за все нужно платить — двойную, а то и тройную цену. Зачем же при этом еще покоряться?
— Нет, нет… так все-таки лучше.
«Покоряться, — подумал я. — Что это изменит? Нет, бороться, бороться до конца — вот единственное, что остается человеку в этой свалке, в которой его все равно когда-нибудь растопчут. Бороться за то немногое, что любишь. А покориться не поздно и в семьдесят лет».
Кестер что-то неслышно сказал ей. Она улыбнулась ему в ответ и спросила его, что бы он хотел съесть на обед.
— Вот видишь, — сказал Отто, — у старости тоже свои преимущества. Слезы и смех быстро сменяют друг друга. В момент. Не исключено, что и с нами такое будет, — задумчиво произнес он.
Мы слонялись с ним возле дома.
— Для нее теперь каждая минута сна все равно что лекарство, — сказал я.
Мы снова пошли в сад. Фройляйн Мюллер приготовила нам завтрак. Мы выпили горячего черного кофе. Взошло солнце. Сразу стало тепло. От яркого света влажные листья на деревьях брызнули искрами. С моря долетали крики чаек. Фройляйн Мюллер поставила в вазу на столе пышные розы.
— Это для нее, потом отнесем.
Розы пахли детством, оградой в саду…
— Знаешь, Отто, — сказал я, — у меня такое чувство, как будто я сам болел. Все-таки мы уже не те, что прежде. Мне надо было вести себя спокойнее, сдержаннее. Чем спокойнее держишься, тем больше можешь помочь человеку.
— Не всегда это получается, Робби. Со мной такое тоже бывало. Чем дольше живешь, тем хуже с нервами. Это как у банкира, который терпит все новые убытки.
Тут открылась дверь. Вышел Жаффе в пижаме.
— Все хорошо! Да хорошо же! — замахал он руками, увидев, что я чуть было не опрокинул стол с чашками кофе. — Все хорошо, насколько это возможно.
— Можно мне к ней войти?
— Пока нет. Теперь там служанка. Умываются и все такое.
Я налил ему кофе. Он прищурился на солнце и обратился к Кестеру:
— Собственно, я должен благодарить вас. Хоть на денек да выбрался на природу.
— Вы могли бы это делать чаще, — сказал Кестер. — Выезжать с вечера и возвращаться к вечеру следующего дня.
— Мочь-то мы многое можем… — ответил Жаффе. — Вы заметили, что мы живем в эпоху сплошного самотерзания? Что мы не делаем того, что можем, — не делаем, сами не зная почему. Работа стала для нас делом чудовищной важности. Она задавила все, потому что кругом так много безработных. Какая здесь красота! Я не видел всего этого уже несколько лет. У меня две машины, квартира из десяти комнат и достаточно денег. А что с того? Разве все это сравнится с таким вот летним утром в саду? Работа — это мрачная одержимость, которой мы предаемся с вечной иллюзией, будто живем так временно, а потом все изменится. И никогда ничего не меняется. Просто диву даешься, глядя на то, что человек делает из своей жизни!
