В дверь постучали. Вошла фройляйн Мюллер. В руках у нее был крошечный стеклянный кувшин, на дне которого плескалось немного жидкости.

— Вот… я принесла вам ром.

— Спасибо, — сказал я, умиленно разглядывая стеклянный наперсток. — Крайне любезно с вашей стороны, но мы уже вышли из положения.

— О Господи! — Она с ужасом оглядела рать бутылок на столе. — Вы так много пьете?

— Только в целях лечения, — произнес я со всей мыслимой кротостью, избегая смотреть на Пат. — Все это прописано врачом. У меня излишняя сухость в печени, фройляйн Мюллер. Однако не окажете ли нам честь?

Я откупорил бутылку портвейна.

— За ваше здоровье! За то, чтобы дом ваш вскоре наполнился постояльцами!

— Премного благодарна! — Она со вздохом отвесила мне легкий поклон и пригубила вино, как птичка. — За то, чтобы вам хорошо отдыхалось! — Потом она лукаво улыбнулась мне. — Однако крепкий напиток. И хороший.

Меня так поразила эта перемена, что у меня чуть не выпал стакан из рук. У фройляйн Мюллер покраснели щечки и заблестели глаза, и она принялась болтать о всякой всячине, нам вовсе не интересной. Пат внимала ей с ангельским терпением. Наконец хозяйка обратилась ко мне:

— Стало быть, господину Кестеру живется неплохо?

Я кивнул.

— Он был такой тихоня в ту пору, — сказала она. — Бывало, за весь день не вымолвит ни словечка. Он и теперь такой же?

— Да нет, теперь он иногда разговаривает.

— Он пробыл здесь около года. И все один…

— Да, — сказал я, — в таких обстоятельствах человек обычно разговаривает меньше.

Она с серьезным видом кивнула и обратилась к Пат:

— Вы, конечно, устали.

— Немного, — ответила Пат.

— Очень, — добавил я.

— Ну тогда я пойду, — всполошилась она. — Спокойной ночи! Приятного сна!

Помешкав, она все же ушла.

— По-моему, она бы не прочь посидеть здесь еще, — сказал я. — Что довольно странно…

— Бедняга, — ответила Пат. — Наверняка сидит вечерами одна в своей комнате и тоскует.

— Да-да, конечно… — сказал я. — Но мне кажется, я был с ней в целом достаточно обходителен.

— Вполне. — Она погладила мою руку. — Приоткрой немного дверь, Робби.

Я подошел к двери и отворил ее. Небо прояснилось, полоса лунного света протянулась от дороги к нам в комнату. Казалось, сад только и ждал, когда же откроется дверь, — с такой силой ворвался к нам ночной запах цветов, сладкий аромат левкоя, резеды и роз. Он залил всю комнату.

— Ты только посмотри, — сказал я.

При усилившемся свете луны садовую дорожку было видно до самого конца. Вдоль нее стояли, склонив головки, цветы; листья отливали темным серебром, а бутоны, игравшие днем всеми цветами радуги, теперь окутались в тона призрачной и нежной пастели. Лунный свет и ночь отняли у красок их силу, зато благоухание стало острее и слаще, чем когда-либо днем.

Я посмотрел на Пат. Ее изящная узкая голова в обрамлении темных волос нежно и хрупко покоилась на белоснежных подушках. И в этом ее бессилии была та самая тайна хрупкости, что и в цветах, распускающихся в полумраке, и в парящем свете луны.

Она слегка приподнялась на постели.

— Я и правда очень устала. Это ужасно, да?

Я сел к ней на постель.

— Совсем нет. Лучше заснешь — только и всего.

— Но ведь ты еще не будешь спать.

— Я схожу еще разок на пляж.

Она кивнула и откинулась на подушки. Я посидел еще немного.

— Не закрывай дверь на ночь, — сказала она уже в полусне. — Как будто мы спим в саду…

Дыхание ее сделалось ровнее. Я потихоньку встал и вышел в сад. Около забора остановился и закурил сигарету. Отсюда мне была видна вся комната. На стуле висел халатик Пат, сверху было наброшено платье и белье, на полу у стула стояли туфли. Одна из них была опрокинута. Глядя на все это, я испытывал странное, небывалое ощущение чего-то близкого и родного. «Вот, — думал я, — у меня теперь есть она, есть и будет, стоит мне сделать несколько шагов, и я могу видеть ее и быть с ней — сегодня, завтра и, может быть, еще долгое, долгое время…»

Может быть, думал я, может быть… Вечно встревает это слово, без которого теперь нельзя обойтись! В нем — утраченная уверенность, утраченная всеми уверенность во всем…

Я спустился на пляж, к морю и ветру, к глухому шуму прибоя, напоминавшему отдаленную канонаду.

XVI

Я сидел на пляже, наблюдая, как заходит солнце. Пат со мной не пошла. Она весь день чувствовала себя неважно.

Когда стемнело, я поднялся, чтобы идти домой. И тут увидел, что со стороны леса бежит служанка. Она что-то кричала и размахивала руками. Я не мог разобрать ни слова — ветер и море слишком шумели. Я помахал ей, жестами давая понять, чтобы она остановилась и ждала меня. Но она продолжала бежать, то и дело всплескивая руками. «Ваша жена… — донеслось до меня, — быстрее…»

Я побежал ей навстречу.

— Что случилось?

Она хватала ртом воздух.

— Быстрее — ваша жена — несчастье…

Я полетел во весь дух по песчаной дорожке через лес к дому. Деревянная калитка не поддавалась, я перепрыгнул через забор и вбежал в комнату. Пат лежала на постели, заломив руки; кровь, бежавшая у нее изо рта, заливала ей грудь. Рядом с ней стояла фройляйн Мюллер с полотенцами и тазом с водой.

— Что случилось? — крикнул я, отодвигая ее в сторону.

Она что-то сказала.

— Принесите бинт и вату! — потребовал я. — Где рана?

Она посмотрела на меня.

— Это не рана, — проговорила она дрожащим голосом.

Я выпрямился.

— Кровотечение, — сказала она.

Меня словно обухом ударило по голове.

— Кровотечение? — Я подскочил к ней и вырвал из ее рук тазик с водой. — Принесите же льда, принесите поскорее немного льда.

Я намочил полотенце в тазу с водой и положил его на грудь Пат.

— У нас в доме нет льда, — сказала фройляйн Мюллер.

Я резко повернулся к ней. Она отпрянула.

— Ради Бога, добудьте льда, пошлите в ближайший трактир и немедленно позвоните врачу!

— Но у нас нет телефона…

— Проклятие! А где ближайший телефон?

— У Масманна.

— Бегите к нему. Побыстрее. И немедленно позвоните ближайшему врачу. Как его зовут? Где он живет?

Она еще не успела ответить, как я вытолкал ее за дверь.

— Быстрее, да быстрее же! Бегом! Далеко это?

— В трех минутах! — крикнула женщина, убегая.

— И не забудьте про лед! — крикнул я ей вслед.

Она кивнула на бегу.

Я принес еще воды и снова намочил полотенце. Я не решался трогать Пат. Я не знал, так ли она лежит, как надо, и был в отчаянии из-за того, что не знаю этого, не знаю даже, надо ли ей лежать повыше или лучше вынуть подушку из-под головы.

Она захрипела, потом резко изогнулась дугой, и изо рта у нее снова хлынула кровь. Она часто и ужасно дышала, в глазах застыл нечеловеческий ужас, она давилась и кашляла, и снова хлестала кровь. Я поддерживал ее сзади, время от времени давая ей опуститься на подушки, вместе с ней ощущал все содрогания ее несчастного, измученного нескончаемыми страданиями тела… Наконец, совершенно обессиленная, она откинулась назад.

Вошла фройляйн Мюллер. Она посмотрела на меня как на привидение.

— Что же нам делать?! — выкрикнул я.

— Врач сейчас придет, — прошептала она. — Лед — на грудь, и если она в состоянии, то и в рот…

— А лежать лучше высоко или низко? Да отвечайте же быстрее, черт вас подери…

— Оставьте так — он сейчас придет…

Я стал выкладывать куски льда Пат на грудь с чувством облегчения оттого, что могу что-то делать; я раздробил лед для компресса, наложил его, неотрывно глядя на эти прелестные, любимые, искривленные губы, на эти единственные, окровавленные…

Подъехал велосипед. Я вскочил. Врач.

— Я могу вам помочь? — спросил я.

Он покачал головой и стал раскладывать свой саквояж. Я стоял рядом с ним, вцепившись руками в спинку кровати. Он поднял на меня глаза. Я отошел на шаг, пристально глядя на него. Он простукивал ребра Пат. Она стонала.