Час спустя я вернулся к ним с «кадиллаком». И сразу заметил, что их спор разрешился способом наипростейшим. У булочника был усталый, помятый вид, на костюме его повис пух от перины, а чернявая, напротив, сияла, победно покачивая грудями, улыбаясь предательски и плотоядно. Она переоделась, теперь на ней было тонкое шелковое платье, плотно облегавшее фигуру. Улучив момент, она кивком и подмигиванием дала мне понять, что все в порядке. Мы совершили пробную поездку. Вальяжно раскинувшись на широком сиденье, чернявенькая без умолку болтала. Я бы с наслаждением вышвырнул ее в окно, но понимал, что без нее мне не обойтись. Булочник с меланхолическим видом сидел рядом со мной. Он заранее скорбел по своим деньгам, а уж эта скорбь — самая натуральная на свете.

Мы вернулись к дому булочника и снова прошли в его квартиру. Булочник вышел в соседнюю комнату за деньгами. Выглядел он теперь как старик, и я заметил, что волосы у него крашеные. Чернявенькая оправила на себе платье.

— Ловко мы это обделали, а?

— Да, — согласился я против воли.

— Сто марок на мою долю…

— Вот как… — сказал я.

— Скряга паршивый, — доверительно прошептала она, подойдя поближе. — Деньжищ у него куры не клюют! Но он скорее ими подавится, чем выпустит из рук лишний пфенниг! Даже завещания писать не хочет. Вот и отойдет все к детям, а я останусь с носом. А много ли удовольствия жить со старым хрычом…

Она, играя бюстом, придвинулась еще ближе.

— Так я зайду завтра насчет этой сотни. Когда вас можно застать? Или лучше вы заглянете сюда? — Она хихикнула. — Завтра после обеда я буду одна…

— Я вам пришлю их, — сказал я.

Она снова хихикнула.

— Лучше занесите сами. Или боитесь?

Видимо, она сочла меня слишком робким и для поощрения слегка погладила по руке.

— Не боюсь, — сказал я. — Просто я занят. Как раз завтра мне нужно к врачу. Застарелый сифилис, знаете ли! Страшно отравляет жизнь…

Она отскочила как ужаленная, чуть не опрокинув плюшевое кресло. В эту минуту вошел булочник. Он недоверчиво покосился на брюнетку. Потом отсчитал мне деньги, складывая их на стол. Считал он медленно и нерешительно. Тень его покачивалась на розовых обоях комнаты, будто считая вместе с ним. Подписывая квитанцию, я вспомнил, что все это сегодня уже было, только на моем месте был Фердинанд Грау. И хотя в этом не было ничего особенного, ситуация показалась мне несколько странной.

Выйдя на улицу, я вздохнул с облегчением. Воздух был по-летнему теплым. У тротуара поблескивал «кадиллак».

— Ну, старик, спасибо, — сказал я, похлопав его по капоту. — Поскорей возвращайся для новых свершений!

XV

Утреннее солнце щедро заливало луга. Мы с Пат сидели на краю лесной просеки и завтракали на траве. Я взял себе отпуск на две недели, и мы с Пат отправились в путь. Решили выбраться к морю.

Перед нами на шоссе стоял маленький старый «ситроен». Мы получили его в счет оплаты за «форд» булочника, и Кестер дал мне его на время отпуска. Нагруженный чемоданами, он походил на терпеливого вьючного осла.

— Будем надеяться, что он не развалится по дороге, — сказал я.

— Не развалится, — ответила Пат.

— Откуда ты знаешь?

— Нетрудно догадаться. Потому что это наш отпуск, Робби.

— Может, и так, — сказал я. — Но мне знакома и его задняя ось. Выглядит она плачевно, особенно когда автомобиль перегружен.

— Он брат «Карла». Он выдержит все.

— Братец довольно рахитичный.

— Перестань грешить, Робби. Это самый прекрасный автомобиль, какой я только знаю.

Мы повалялись еще какое-то время на траве. Со стороны леса веяло теплым, мягким ветерком. Пахло смолой и свежей зеленью.

— Слушай, Робби, — сказала Пат немного погодя, — а что это за цветы там, у ручья?

— Анемоны, — ответил я, не взглянув.

— Ну что ты, милый! Это не анемоны. Анемоны гораздо меньше. Кроме того, они цветут только весной.

— Верно, — сказал я. — Это лютики.

Она покачала головой:

— Лютики я знаю. Они совсем другие.

— Ну, значит, цикута.

— Робби! Ведь цикута белого цвета.

— Ну тогда не знаю. До сих пор, когда меня спрашивали, мне хватало этих трех названий. И одному из них обязательно верили.

Она рассмеялась.

— Жаль, что я этого не знала. А то бы удовлетворилась уже анемонами.

— Цикута — вот что принесло мне наибольшее число побед!

Она приподнялась с земли.

— Веселенькое сообщение! И часто тебя таким образом расспрашивали?

— Не слишком. И при совершенно других обстоятельствах.

Она оперлась ладонями о землю.

— А ведь, в сущности, это стыдно — ходить по земле и ничего не знать о ней. Даже нескольких названий.

— Не расстраивайся, — сказал я. — Куда больший стыд — не знать, зачем мы вообще ходим по этой земле. А несколько лишних названий тут ничего не изменят.

— Это только слова! И я думаю, произносят их в основном из-за лени.

Я повернулся к ней.

— Конечно. Но о лени еще мало кто задумывался по-настоящему. Она — основа всякого счастья и конец всякой философии. Давай-ка лучше приляг, полежим еще. Человек слишком мало лежит. Он живет по большей части стоя или сидя. А это нездорово, это вредно для его животного благополучия. Только лежа можно достичь полной гармонии с самим собой.

На шоссе послышался приближающийся, а потом снова удаляющийся шум машины.

— Маленький «мерседес», — сказал я, не приподнимаясь. — Четырехцилиндровый.

— А вот еще один, — сказала Пат.

— Да, уже слышу. «Рено». У него радиатор, как свиной пятачок?

— Да.

— Значит, «рено». А вот, слышишь, приближается что-то стоящее! «Ланчия»! Эта наверняка нагонит тех двух, как волк ягнят! Послушай, какой мотор! Как орган!

Машина промчалась мимо.

— В этой области ты знаешь побольше трех названий, не так ли? — спросила Пат.

— Разумеется. И они даже подходят.

Она засмеялась.

— А не печально ли это? Или как?

— Вовсе не печально. Лишь естественно. Хорошая машина мне иной раз дороже двадцати лугов с цветами.

— Очерствелое дитя двадцатого века! Ты, видимо, совсем не сентиментален.

— Отчего же? Что касается машин, я сентиментален. Ты ведь слышала.

Она посмотрела на меня.

— Я тоже сентиментальна, — сказала она.

В ельнике куковала кукушка. Пат принялась подсчитывать.

— Зачем тебе это? — спросил я.

— Разве ты не знаешь? Сколько она прокукует, столько лет еще проживешь.

— Ах да, верно. Но есть и другая примета. Когда услышишь кукушку, нужно перетряхнуть все свои деньги. Тогда их станет больше.

Я вынул мелочь из кармана, положил в ладони и стал что есть силы трясти.

— Вот ты каков, — сказала Пат. — Я хочу жить, а ты хочешь денег.

— Чтобы жить, — возразил я. — Истинный идеалист всегда хочет денег. Ведь деньги — это отчеканенная свобода. А свобода — это жизнь.

— Четырнадцать, — сказала Пат. — Когда-то ты говорил об этих вещах иначе.

— Это было в мои глухие времена. О деньгах нельзя говорить с презрением. Деньги многих женщин превращают во влюбленных. А любовь, напротив, порождает в мужчинах страсть к деньгам. Итак, деньги поощряют любовь, а любовь, напротив того, материализм.

— Ты сегодня в ударе, — сказала Пат. — Тридцать пять.

— Мужчина, — продолжал я, — становится алчным, только повинуясь желаниям женщины. Если бы не было женщин, то не было бы и денег, а мужчины составили бы героическое племя. В окопах не было женщин, и не играло никакой роли, кто чем владеет, — важно было лишь, каков он как мужчина. Это не свидетельствует в пользу окопов, но проливает на любовь истинный свет. Она пробуждает в мужчине дурные инстинкты — стремление к обладанию, к значительности, к заработкам, к покою. Недаром диктаторы любят, чтобы их подручные были женаты — так они менее опасны. И недаром католические священники не знают женщин — иначе они никогда бы не были такими отважными миссионерами.