— Где же ты пропадала так долго, Лиза?
Она пожала плечами:
— Не все ли равно? Просто я хотела повидать тебя. Ну да ладно… Поплетусь восвояси.
— Ну а как ты вообще-то?
— Брось… — сказала она. — Не напрягайся.
Губы ее дрожали. Вид был изголодавшийся.
— Пойдем, я провожу тебя немного, — предложил я.
Ее несчастное, окаменелое лицо проститутки оживилось и стало детским. По дороге я купил ей кое-какой еды в шоферских закусочных, которые работали всю ночь. Сперва она отказывалась и лишь после того, как я заявил, что тоже хочу есть, согласилась. Но при этом она внимательно следила за тем, чтобы меня не обманули и не подсунули что похуже. Она возражала против половины фунта ветчины, говорила, что хватит и четверти, раз уж мы берем еще франкфуртские сардельки. Но я взял полфунта ветчины и две банки сарделек.
Жила она в чердачном помещении, которое кое-как приспособила под жилье. На столе стояла керосиновая лампа, а рядом с кроватью свеча в бутылке вместо подсвечника. На стенах висели картинки, вырезанные из журналов и прикрепленные кнопками. На комоде валялось несколько детективных романов, рядом пачка фотографий непристойного содержания. Иные из посетителей, особенно женатые, любили разглядывать подобные вещи. Лиза смахнула их в ящик комода и достала из него застиранную, но чистую скатерть.
Я развернул покупки. Лиза тем временем переодевалась. Прежде всего она сняла платье, хотя я знал, как у нее устали ноги. Ведь ей приходилось столько ходить. Она стояла передо мной в высоких сапогах до колен и в черном белье.
— Как тебе мои ноги? — спросила она.
— Первый сорт, как всегда.
Она была удовлетворена и с облегчением села на кровать, чтобы расшнуровать ботинки.
— Сто двадцать марок стоят, — сказала она, демонстрируя их мне. — Пока заработаешь столько, от них останутся одни дырки.
Она достала из шкафа кимоно и выцветшие парчовые босоножки, уцелевшие от лучших времен. При этом она улыбнулась почти виновато. Она хотела нравиться. Я вдруг почувствовал ком в горле. В этой крохотной каморке на верхотуре меня настигло такое чувство, будто у меня кто-то умер.
Потом мы ели и я занимал ее разговорами, стараясь быть чутким. Но она все же заметила какую-то перемену во мне. В глазах ее появился страх. Между нами никогда не было ничего более того, что дает случай. Но может быть, это обязывало и соединяло больше, чем многое другое.
— Уже уходишь? — спросила она, когда я поднялся, с таким чувством, будто давно ждала и боялась этого.
— Мне еще нужно повидать кое-кого…
Она посмотрела на меня.
— Так поздно?
— Да, это по делу. По очень важному для меня делу, Лиза. Надо попытаться обязательно перехватить его. В это время он обычно сидит в «Астории».
Девицы вроде Лизы понимают важность дела лучше всех женщин на свете. Но и заморочить им голову труднее, чем любым другим женщинам.
— У тебя появилась другая…
— Но подумай сама, Лиза, ведь мы так редко виделись, в последний раз — больше года назад, и ты ведь не думаешь, что все это время…
— Нет-нет, я не это имела в виду. У тебя появилась женщина, которую ты любишь! Ты изменился. Я это чувствую.
— Ах, Лиза…
— Да, да! Признайся!
— Да я и сам еще не знаю. Может быть…
Она постояла, оцепенев, потом закивала:
— Ну да, ну да, конечно… А я-то, дура… Да и что у нас, в сущности, было… — Она провела рукой по лбу. — И что это мне взбрело, не знаю…
Ее худенькая фигурка застыла передо мной ломким и трогательным вопросом. Парчовые босоножки, кимоно, память о длинных пустых вечерах…
— До свидания, Лиза…
— Уходишь?… Не побудешь еще?… Уже уходишь?…
Я понимал, что она имеет в виду. Но я не был на это способен. Престранная вещь, но я действительно не мог этого и всем своим существом ощущал, что не могу. Раньше такого со мной не случалось. У меня не было преувеличенных представлений о верности. Но теперь просто ничего бы не получилось. Я вдруг почувствовал, как далеко отодвинулось от меня мое прошлое.
Я вышел, она осталась в дверях.
— Уходишь… — Она побежала внутрь комнаты. — Вот, я видела, ты сунул мне деньги… вот, под газетой… Я не возьму, не хочу, вот, на, на… А теперь уходи, уходи же…
— Мне действительно нужно, Лиза.
— Ты больше никогда не придешь…
— Приду, Лиза…
— Нет, нет, не придешь, я знаю! И не приходи, не надо! Иди, да иди же ты…
Она рыдала. Я, не оборачиваясь, сбежал вниз по лестнице.
Я еще долго бродил по улицам. Странная была ночь. Заснуть я бы не смог, сна не было ни в одном глазу. Снова прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе и о прежних годах, о многом из того, что уже забыл, что совсем отдалилось и уже не принадлежало мне больше. Потом я пошел улицей, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в ее доме были темны, рассвет на своих серых лапах уже подкрадывался к ним, и я наконец-то повернул домой. «Боже мой, — думал я, — неужели я счастлив!»
XIII
— Эта дама, которую вы все прячете… — сказала фрау Залевски, — так вот — можете ее больше не прятать. Пусть она приходит к вам открыто. Она мне нравится…
— Да ведь вы ее даже не видели, — возразил я.
— Уж я-то видела, это вы будьте покойны, — произнесла фрау Залевски со значением. — Я ее видела, и она мне нравится, и даже очень. Но эта женщина не для вас!
— Вы полагаете?
— Нет, не для вас. Я еще подивилась, как это вы сумели подцепить ее в своих кабаках. Хотя, с другой стороны, как раз самые забубенные мужчины…
— Мы уклоняемся от темы, — прервал я ее.
— Это женщина для человека солидного, с положением, — заявила она, подбоченившись. — Для человека богатого, одним словом!
«Вот те раз, — подумал я. — Только этого мне еще не хватало».
— Это ведь можно сказать о любой женщине, — заявил я, задетый.
Она тряхнула своими седыми завитушками.
— Подождите еще! Будущее покажет, что я была права!
— Ох уж это будущее! — Я с досадой швырнул на стол свои запонки. — Кто сегодня рассчитывает на будущее? Какой толк уже заранее ломать себе голову?
Фрау Залевски укоризненно покачала своей величественной головой.
— До чего же странная пошла молодежь! Прошлое вы ненавидите, настоящее презираете, а на будущее вам наплевать. Ну чем хорошим это может кончиться?
— А что вы называете хорошим концом? — спросил я. — Конец может быть хорошим только в том случае, если до него все было плохо. Так что плохой конец будет много лучше.
— Это все еврейские штучки, — возразила фрау Залевски с достоинством и решительно повернулась к двери. Но тут, уже взявшись за ручку, она вдруг остановилась как вкопанная. — Смокинг? — выдохнула она с изумлением. — У вас? — Она выпучила глаза на костюм Отто Кестера, висевший на дверце шкафа. Я взял его, чтобы сходить вечером с Пат в театр.
— Совершенно верно — у меня! — сказал я ядовитым тоном. — Ваша способность к умозаключениям просто поразительна, сударыня…
Она посмотрела на меня. Туча мыслей, пробежавшая по ее жирной физиономии, породила молнию всепонимающей усмешки.
— Ага! — сказала она. И потом повторила: — Ага!
И уже за дверью она бросила мне через плечо с наслаждением и вызовом, озаренным вечной радостью, какую испытывает женщина, делая подобные открытия:
— Так, значит, обстоят дела!
— Да, так обстоят дела, чертова кукла, — буркнул я себе под нос, когда она уже не могла меня слышать. И в сердцах шмякнул об пол картонку с новыми лакированными туфлями. Богатый человек ей нужен! Тоже мне открытие!
Я зашел за Пат. Она, уже одетая для выхода, поджидала меня у себя в комнате. У меня прямо-таки перехватило дыхание, когда я ее увидел. Впервые с тех пор, как мы были знакомы, на ней было вечернее платье.
Это было платье из серебристой парчи, изящно и мягко ниспадавшее с ее прямых плеч. Казавшееся узким, оно вовсе не стесняло ее свободный широкий шаг. Спереди оно было глухо закрыто, а на спине был вырез в виде длинного узкого треугольника. В синих матовых сумерках Пат походила на серебряный факел — так резко и неожиданно она преобразилась. Праздничный вид сделал ее очень далекой. Тень фрау Залевски с ее высоко поднятым пальцем витала над ней.
