— Ни по какому, — ответил Равич.

— Вот как! Хорошо хоть это ты понимаешь. Тогда чего ради ты сюда явился и все это мне в лицо тычешь? Почему раньше помалкивал, когда я ночью к тебе пришла? Конечно, тогда-то…

— Жоан, — сказал Равич.

Она умолкла.

Смотрела на него в упор, тяжело дыша.

— Жоан, — повторил он. — В ту ночь, когда ты пришла, я думал, что ты вернулась. Ты вернулась, и этого было достаточно. Но я ошибся. Ты не вернулась.

— Как это не вернулась? Кто же тогда к тебе приходил? Может, дух бесплотный?

— Приходила ты. Но ты не вернулась.

— Что-то больно для меня витиевато. Хотелось бы знать, в чем разница?

— Ты прекрасно знаешь в чем. Это я тогда еще не знал. Зато сегодня знаю. Ты живешь с другим.

— Ах вон что, живу с другим. Снова-здорово! Если у меня появились друзья, значит, я уже живу с другим! Что мне, по-твоему, целый день сидеть взаперти, ни с кем словом не перемолвиться, лишь бы никто не думал, что я живу с другим?

— Жоан, — сказал Равич. — Не будь смешной.

— Смешной? Это кто смешной? Это ты смешной!

— Хорошо, пусть. Мне что, силой тебя от двери оттаскивать?

Она не сдвинулась с места.

— Если даже я с кем-то и была, тебе-то какое дело? Ты сам сказал: ни о чем знать не желаю.

— Правильно. Я и не хотел знать. Считал, что это в прошлом. Что прошло — то меня не касается. Оказалось, все не так. Ошибка. Мог бы и раньше догадаться. Вероятно, я и сам хотел обмануться. Слабость, конечно, только это ничего не меняет.

— Как так ничего не меняет? Если ты признаешь, что был не прав…

— Дело не в том, кто прав, кто не прав. Ты не просто с кем-то была, ты и сейчас с ним не рассталась. И не хочешь расставаться. Я тогда этого еще не знал.

— Вот только не ври, — прервала она его неожиданно спокойным голосом. — Ты всегда это знал. И тогда тоже.

Она смотрела ему прямо в глаза.

— Ладно, — вздохнул Равич. — Будь по-твоему. Допустим, я это знал. Значит, тогда я не хотел этого знать. Знал — и не верил. Тебе не понять. С женщинами такого не бывает. К тому же это все равно ничего не меняет.

Неподдельный, отчаянный, панический испуг вдруг исказил ее лицо.

— Но не могу же я просто так, ни с того ни с сего выставить из дома человека, который ничего плохого мне не сделал? Только потому, что ты вдруг снова объявился? Как ты не понимаешь?

— Понимаю.

У нее сейчас был вид загнанной в угол кошки, изготовившейся к прыжку и вдруг обнаружившей, что прыгать не на кого.

— Понимаешь? — растерянно переспросила она. Яростный блеск в глазах мгновенно потух, даже плечи опустились. — А если понимаешь, зачем тогда так меня мучить? — устало спросила она.

— Отойди от двери.

Равич сел в кресло, удобное, только если в него не садиться. Жоан все еще медлила.

— Отойди, — сказал он. — Да не убегу я.

Она медленно прошла в комнату и картинно упала на тахту. Вид у нее был вконец обессиленный, но Равич знал, что это только вид.

— Дай мне чего-нибудь выпить, — попросила она.

Он видел: она пытается выиграть время. Что ж, пусть, ему все равно.

— Где у тебя бутылки? — спросил он.

— Там, в буфете.

Равич открыл нижнюю дверцу буфета. Там обнаружилась целая батарея бутылок. Явное большинство составляли осанистые пузыри с мятным ликером. Равич с отвращением отодвинул их в сторонку. Только после этого совсем в углу нашлась бутылка «Мартеля» и бутылка кальвадоса. Та, что с кальвадосом, была еще непочатая. Он не стал ее трогать, взял коньяк.

— Это ты перешла на мятный ликер? — поинтересовался Равич.

— Нет, — ответила она все еще с тахты.

— Ну и хорошо. Тогда я несу коньяк.

— Там кальвадос есть, — сказала она. — Кальвадос открой.

— И коньяк сгодится.

— Открой кальвадос.

— В другой раз.

— Но я не хочу коньяка. Я хочу кальвадоса. Пожалуйста, открой бутылку.

Равич снова заглянул в буфет. Справа — пузыри с мятным ликером для кого-то еще, слева — кальвадос для него. Все так домовито, по-хозяйски, любо-дорого смотреть, даже трогательно. Он достал бутылку кальвадоса, вскрыл. Почему нет, собственно? Дорогая сердцу символика любимых напитков, сентиментальной слезой размазанная по душещипательной сцене расставания. Он прихватил две рюмки и направился к столику. Жоан наблюдала, как он разливает кальвадос по рюмкам.

За окном послеполуденное солнце дарило летний день, золотой и огромный. Свет стал ярче, краски насыщеннее, небо синей. Равич глянул на часы. Начало четвертого. Он посмотрел на секундную стрелку, в первый миг решив даже, что та стоит. Но нет, длинный тонкий золотой клювик исправно склевывал деления секунд на циферблате. Хочешь верь, хочешь нет — он пробыл здесь всего полчаса. Мятный ликер, подумалось ему. Ну и вкусы!

Жоан по-прежнему была на синей тахте, но уже сидела.

— Равич, — сказала она мягким, вкрадчивым и все еще утомленным голосом, — это что, опять какой-нибудь твой подвох, или ты и вправду меня понимаешь?

— Никакой не подвох. Чистая правда.

— Правда, понимаешь?

— Да.

— Я так и знала. — Она ему улыбнулась. — Я это знала, Равич.

— Вообще-то не так уж трудно понять.

Она кивнула.

— Дай мне немного времени. Не могу я так сразу. Ведь он ничего плохого мне не сделал. А я вообще не знала, вернешься ли ты. Не могу же я ему так сразу в лоб брякнуть.

Равич залпом допил свою рюмку.

— К чему нам эти подробности?

— Чтобы ты знал. Чтобы понял. Это… словом, мне нужно какое-то время. Он… я просто не знаю, что с ним будет. Он меня любит. И я ему нужна. Он же не виноват.

— Конечно, нет, Жоан. И времени у тебя сколько угодно.

— Да не нужно мне сколько угодно. Совсем немного. Чтобы не сразу. — Она откинулась на подушки тахты. — А эта квартира, Равич, с ней все совсем не так, как ты, возможно, думаешь. Я сама зарабатываю. Больше, чем раньше. Он только мне помог. Он актер. У меня теперь роли в кино, небольшие, правда. Он меня только протолкнул.

— Я примерно так и думал.

— Талант у меня не бог весть какой, — продолжала она. — На этот счет иллюзий я не строю. Но хотелось вырваться из ночного клуба. Там не продвинешься. А здесь можно. Даже без таланта. А я хочу независимости. Тебе, наверно, все это покажется смешным…

— Нет, — сказал Равич. — Это вполне разумно.

Она глянула на него недоверчиво.

— Разве ты не за этим тогда в Париж приехала?

— Ну да.

«Вот она сидит, смотрит на меня, — думал Равич, — сама святая невинность, горько обиженная судьбой-злодейкой и мной заодно. Такая спокойная, почти благостная, ибо первую бурю, слава богу, пронесло. Она, конечно же, все мне простит, и если я не успею вовремя смыться, еще доложит мне во всех подробностях, как она жила эти последние месяцы, — эта стальная орхидея, к которой я пришел в твердом намерении раз и навсегда с ней порвать и которая уже исхитрилась с больной головы все перевалить на здоровую, чуть ли не меня самого объявив во всем виноватым».

— Все хорошо, Жоан, — сказал он. — Ты уже многого достигла. И еще продвинешься.

Она вся подалась вперед.

— Ты считаешь?

— Несомненно.

— Правда, Равич?

Он встал. Еще минуты три — и его втянут в профессиональный разговор о кино. «С ними лучше вообще никогда никаких диспутов не затевать, — подумал он. — Уходишь всегда побежденным. Логика в их руках — все равно что воск. Никаких слов, только поступки. Раз, и готово».

— Я не совсем то имел в виду. По этой части ты лучше спроси своего специалиста.

— Ты что, уже уходишь?

— Да, у меня дела.

— Почему бы тебе еще не остаться?

— Мне надо обратно в клинику.

Она завладела его рукой и искательно, снизу, заглядывала в глаза.

— Но ты ведь сам сказал, что все закончишь и только потом ко мне придешь.

Он прикидывал, сказать ли ей сразу, что больше он вообще к ней не придет. Но нет, на сегодня, пожалуй, достаточно. И ему, и ей. Выходит, она и тут своего добилась. Но ничего, это все само сделается.