— Эти нет. В большинстве иностранцы.

— Американцы?

— Что самое странное — нет. В основном немцы. Столько немцев у нас отродясь не было.

— Ничего странного.

— И большинство очень хорошо говорят по-французски. Совсем не то, что пару лет назад.

— Я так и думал. Наверно, и ваших вояк много. Новобранцев и из колониальных войск?

— Ну, эти-то всегда ходили.

Равич кивнул.

— И что, немцы много тратят?

Роланда усмехнулась:

— Еще как! Любого готовы угостить, кто с ними захочет выпить.

— Особенно ваших военных, верно? А ведь в Германии строгие ограничения на иностранную валюту и границы на замке. Выехать можно только с разрешения властей. И денег с собой не больше десяти марок. Разве не странно, что у вас при этом столько развеселых щедрых немцев, запросто болтающих по-французски?

Роланда передернула плечиками:

— По мне так пусть. Лишь бы платили.

Домой он вернулся после восьми.

— Никто мне не звонил? — спросил он у портье.

— Нет.

— И после обеда тоже?

— Нет. Весь день никто.

— Может, кто заходил, меня спрашивал?

Портье покачал головой:

— Абсолютно никто.

Равич направился к лестнице. Поднимаясь к себе, на втором этаже услышал, как ругаются супруги Гольдберг. На третьем орал младенец. Не простой младенец, а французский гражданин Люсьен Зильберман, одного года и двух месяцев от роду. Для своих родителей, торговца кофе Зигфрида Зильбермана и его жены Нелли, урожденной Леви из Франкфурта-на-Майне, он был и свет в окошке, и важный практический резон. Как-никак родился он во Франции, в связи с чем Зильберманы надеялись на два года раньше получить французские паспорта. Не по возрасту сметливое чадо, пользуясь родительским обожанием, мало-помалу превращалось в домашнего тирана. На четвертом этаже дудел граммофон. Он принадлежал беженцу Вольмайеру, бывшему заключенному концлагеря Ораниенбург, большому любителю немецких народных песен. Коридор провонял затхлостью, сумерками и тушеной капустой.

Равич пошел к себе в номер почитать. Когда-то по случаю он купил несколько томов всемирной истории и время от времени погружался в их изучение. Веселого в этом занятии было не много. Единственным, что хоть как-то утешало, давая повод для мрачного злорадства, была мысль, что в происходящем сегодня с общеисторической точки зрения ничего нового нет. Все это уже было, и не один, а десятки раз. Вероломства, измены, убийства, варфоломеевские ночи, подкупы и продажность ради власти, войны беспрерывной и неумолимой чередой — история человечества писалась слезами и кровью, и в образах прошлого, среди тысяч обагренных кровью статуй злодеев лишь изредка проблеском света мелькал серебристый нимб добра. Демагоги, обманщики, убийцы отцов, братьев, лучших друзей, опьяненные жаждой власти себялюбцы, фанатики-пророки, насаждавшие любовь огнем и мечом, — все было вечно одно и то же, снова и снова терпеливые народы позволяли гнать себя на бойню, натравлять себя друг на друга во имя царей, религий и вообще любых безумцев и безумств — и не было этому конца.

Он отложил книгу. Снизу из-за открытого окна слышались голоса. Он их узнал — это были Визенхоф и жена Гольдберга.

— Нет, не сейчас, — говорила Рут Гольдберг. — Он скоро вернется. Через час.

— Так это ж целый час.

— Может, и раньше.

— Куда хоть он пошел?

— К американскому посольству. Каждый вечер туда ходит. Просто стоит и смотрит. Больше ничего. Потом возвращается.

На это Визенхоф что-то еще сказал, но Равич его слов не расслышал.

— Конечно, — сварливо отозвалась Рут. — А кто не сумасшедший? А что он старый, я и без тебя знаю.

— Прекрати, — послышалось немного погодя. — Не до этого мне. И вообще настроения нет.

Визенхоф что-то промямлил.

— Тебе хорошо говорить, — ответила она. — Все деньги у него. У меня вообще ни гроша. А ты…

Равич встал. В нерешительности посмотрел на телефон. Уже почти десять. С тех пор как Жоан утром от него ушла, от нее не было никаких вестей. Он не спросил, придет ли она сегодня вечером. Но был уверен, что придет. И только теперь начал сомневаться.

— Тебе все просто! Тебе лишь бы свое получить, и больше ничего, — ворчала внизу жена Гольдберга.

Равич пошел к Морозову. Но его комната оказалась заперта. Тогда он спустился в «катакомбу».

— Если позвонят, я внизу, — бросил он консьержу.

Морозов и правда был тут. Играл в шахматы с каким-то рыжим. В «катакомбе», кроме них, было еще несколько женщин. С сосредоточенными лицами те сидели по углам — кто с чтением, кто с вязаньем.

Некоторое время Равич наблюдал за ходом партии. Рыжий оказался силен. Он играл быстро и внешне совершенно бесстрастно. Морозов проигрывал.

— Видал, как меня громят? — спросил он.

Равич передернул плечами. Рыжий вскинул глаза.

— Это господин Финкенштайн, — представил его Морозов. — Только что из Германии.

Равич кивнул.

— Ну и как оно там? — спросил он без особого интереса, скорее из вежливости.

Рыжий только приподнял плечи и ничего не ответил. Равич, впрочем, другого и не ждал. Это только в первые годы было: торопливые расспросы, надежды, ожидания неминуемого краха не сегодня, так завтра. Теперь-то каждый давно осознал: избавление может принести только война. И всякий сколько-нибудь способный мыслить человек понимал: у правительства, которое решает проблемы безработицы за счет производства вооружений, только две дороги — одна прямиком к войне, вторая — к национальной катастрофе. Значит, война.

— Мат, — без всякого восторга, скорее буднично объявил рыжий и встал. Потом посмотрел на Равича. — Что бы такое придумать от бессонницы? Не могу спать. Только засну — и сразу просыпаюсь.

— Выпить, — посоветовал Морозов. — Много бургундского или пива.

— Я дам вам таблеток, — сказал Равич. — Пойдемте со мной.

— Только возвращайся, Равич, — крикнул вслед Морозов. — Не оставляй меня в беде, братишка!

Некоторые из женщин вскинули головы. Потом снова принялись за чтение или вязание, словно от этого усердия их жизнь зависит. Вместе с Финкенштайном Равич поднялся к себе в комнату. Когда открыл дверь, волна сквозняка из распахнутого окна обдала его темной ночной прохладой. Он глубоко вздохнул, повернул выключатель и окинул взглядом всю комнату. Никто не приходил. Он дал Финкенштайну таблетки.

— Спасибо, — все с той же непроницаемой физиономией поблагодарил Финкенштайн и удалился, словно призрак.

Только тут Равич внезапно понял: Жоан не придет. А еще он понял, что еще утром знал это. Просто признаться себе не хотел. Он даже оглянулся, словно кто-то другой, у него за спиной, ему это подсказал. Все вдруг стало просто и ясно как день. Она добилась своего, а теперь можно и не спешить. А чего, собственно, он ждал? Что ради него она все бросит? Вернется и будет приходить каждую ночь, как прежде? Какой же он дурак! Конечно, у нее есть кто-то другой, и не только он один, — у нее теперь вся жизнь другая, и она от этой жизни ни за что не откажется!

Он снова спустился вниз. На душе было тошно.

— Кто-нибудь звонил? — спросил он.

Только что заступивший ночной консьерж, сосредоточенно жуя чесночную колбасу, только головой мотнул.

— Я жду звонка. Если что, я пока внизу. — И он отправился к Морозову.

Они сыграли партию. Морозов выиграл и удовлетворенно огляделся. Женщины тем временем бесшумно исчезли. Он позвонил в допотопный колокольчик.

— Кларисса! Графин розового, — распорядился он. — Этот Финкенштайн играет как швейная машина, — заявил он затем. — Противно смотреть. Одно слово — математик. Ненавижу безукоризненность. Есть в ней что-то бесчеловечное. — Он взглянул на Равича. — А ты что здесь потерял в такой вечер?

— Звонка жду.

— Опять готовишься кого-нибудь строго по науке угробить?

— Да я уже вчера кое-кому желудок вырезал.

Морозов наполнил бокалы.

— Сидишь тут, пьешь, — пробурчал он. — А где-то там твоя несчастная жертва в бреду мается. В этом тоже есть что-то бесчеловечное. Пусть бы у тебя хотя бы желудок болел, что ли…