— В таком случае она перейдет во владение мастерской, — заявил Готфрид. — Забери ее, Робби, как старый специалист по яичницам. А кофейный сервиз?

Патриция кивнула в сторону Лины. Повариха покраснела. Готфрид вручил ей, будто приз, кофейные причиндалы. Потом он извлек из коляски керамический тазик.

— А эту посудину кому? Господину соседу, не так ли? В твоем деле эта штуковина пригодится. Как и будильник. Кузнецы спят, как медведи.

Я протянул Готфриду цветочную вазу. Он и ее вручил Лине. Она, заикаясь, стала отказываться. Она не сводила глаз с кающейся Магдалины. Она полагала, что если ваза достанется ей, то картина — кузнецу.

— Обожаю искусство, — выдохнула она, от волнения и алчности обкусывая ногти на своих красных пальцах.

— Милостивая сударыня, — с наивозможной галантностью обратился Ленц к Патриции Хольман, — что вы на это скажете?

Патриция Хольман взяла картину и отдала ее поварихе.

— Вещь действительно очень красивая, Лина, — с улыбкой сказала она.

— Повесь над кроватью и услаждай свое сердце, — добавил Ленц.

Лина обеими руками схватила картину. Глаза ее увлажнились; от переизбытка благодарности ее поразила икота.

— А теперь ты, — задумчиво, с чувством произнес Ленц, обращаясь к детской коляске. Глаза Лины, осчастливленной, казалось бы, Магдалиной, вновь загорелись жадностью. Кузнец заметил, что, мол, никому не дано знать, когда ему понадобится такая штука, и так расхохотался своему замечанию, что даже выронил бутылку с вином.

Но Ленц шутку не поддержал.

— Постойте-ка, я тут кое-что вспомнил, — сказал он и исчез. Через несколько минут он прибежал за коляской и куда-то ее укатил. — Все в ажуре! — бросил он нам, вернувшись.

Мы сели в «кадиллак».

— Ну, это просто как Рождество! — воскликнула счастливым голосом Лина и, освободив от обильных подарков свою красную лапу, протянула ее нам на прощание.

Кузнец еще успел отозвать нас в сторонку.

— Значит, так, ребята, — сказал он, — если вам понадобится кого-нибудь вздуть, то я живу по Лейбницштрассе, шестнадцать, задний двор, второй этаж, левая дверь. А если их будет несколько, то я прихвачу с собой товарищей по кузнечному молоту.

— Заметано! — дружно ответили мы и уехали.

Когда мы немного отъехали и свернули за угол, Готфрид указал нам на окно машины. Мы увидели нашу коляску, а в ней настоящего младенца. Коляску осматривала бледная женщина, еще явно не оправившаяся от потрясения.

— Неплохо, а? — воскликнул Готфрид.

— Отдайте ей и мишек! — сказала Патриция Хольман. — Уж все вместе!

— Одного, может быть? — сказал Ленц. — А второго оставьте себе.

— Нет-нет, обоих!

— Ладно. — Ленц выскочил из машины, сунул обе плюшевые игрушки женщине в руки и, не дав ей опомниться, пустился наутек так, будто его преследовали. — Ну вот, — сказал он, запыхавшись, — теперь меня просто мутит от моего благородства. Высадите меня около «Интернационаля». Я обязан пропустить рюмочку коньяка.

Он вылез из машины, а я отвез Патрицию Хольман домой. Все было иначе, чем в прошлый раз. Она стояла в дверях и в колеблющихся отсветах фонаря была очень красива. Как мне хотелось пойти с ней!

— Спокойной ночи, — сказал я, — и приятных сновидений.

— Спокойной ночи.

Я смотрел ей вслед, пока не погас свет на лестнице. Потом сел в «кадиллак» и уехал. Чувствовал я себя странно. Вовсе не так, как бывало, когда влюбленный провожал домой девушку. Теперь было куда больше нежности в этом чувстве, нежности и желания отдаться чему-то полностью. Отдаться, забыться…

Я поехал к Ленцу в «Интернациональ». Там было почти пусто. В одном углу сидела Фрицци со своим дружком Алоисом. Они о чем-то спорили. Готфрид устроился с Мими и Валли на диване у стойки. Он был мил и любезен с обеими, даже с этой несчастной старенькой Мими.

Девицы вскоре ушли. Им было пора на дело, теперь наступало самое время. Мими кряхтела и вздыхала, сетуя на больные вены. Я подсел к Готфриду.

— Ну, поливай, не церемонься, — сказал я.

— Зачем же, детка? — возразил он, к моему удивлению. — Ты все делаешь правильно.

Мне уже стало легче оттого, что он так просто ко всему отнесся.

— Мог бы и раньше намекнуть, — сказал я.

— Чепуха! — отмахнулся он.

Я заказал себе ром.

— А знаешь, — сказал я, — я ведь даже понятия не имею, кто она, чем занимается. И в каких отношениях с Биндингом. Он-то, кстати, не говорил тебе тогда ничего?

Он посмотрел на меня:

— А что, тебя это разве заботит?

— Да нет…

— Вот и я думаю. Между прочим, пальто тебе очень идет.

Я покраснел.

— И нечего тебе краснеть. Ты прав во всем. Я бы и сам так хотел — если б мог…

Я немного помолчал, а потом спросил:

— Что ты имеешь в виду, Готфрид?

— А то, что все остальное — дерьмо, Робби. То, что в наше время ничего нет стоящего. Вспомни, что тебе вчера говорил Фердинанд. Не так уж не прав этот старый толстый некрофил-малеватель. Ну да хватит об этом… Сядь-ка лучше на этот ящик да сыграй парочку-другую старых солдатских песен.

Я сыграл «Три лилии» и «Аргоннский лес». Здесь, в пустом кафе, эти мелодии наших былых времен возникли как призраки.

VII

Дня через два Кестер выбежал из мастерской.

— Робби, звонил твой Блюменталь! Он ждет тебя в одиннадцать с «кадиллаком». Хочет сделать пробную ездку.

Я швырнул на землю гаечный ключ.

— Черт возьми, Отто, неужели клюет?

— А что я вам говорил? — раздался из-под «форда» голос Ленца. — Он явится снова — вот что я вам говорил. Готфрида надо слушать!

— Кончай трепаться, дело серьезное! — крикнул я ему под машину. — Отто, сколько я могу ему уступить? Предельно?

— Предельно — две тысячи. Сверхпредельно — две тысячи двести. Упрется — две пятьсот. Если увидишь, что перед тобой сумасшедший, — две шестьсот. Но уж тогда скажи ему, что мы будем век его проклинать.

— Ладно.

Мы надраили машину до блеска. Я сел за руль. Кестер положил мне руку на плечо.

— Робби, не посрами свою солдатскую доблесть. Отстаивай честь нашей мастерской до последней капли крови. Умри стоя и положа руку на бумажник Блюменталя.

— Будет исполнено, — улыбнулся я.

Ленц нашарил в кармане медаль и сунул ее мне под нос.

— Дотронься до моего амулета, Робби!

— Изволь. — Я взялся за амулет.

— Абракадабра, великий шива, — в тоне молитвы произнес Готфрид, — благослови этого рохлю, надели его мужеством и силой! Подержись вот здесь, а еще лучше — возьми его с собой! Да, еще плюнь три раза.

— Все будет в порядке, — сказал я, плюнул ему под ноги и, оставив позади возбужденно махавшего мне бензиновым шлангом Юппа, выехал за ворота.

По дороге я купил несколько гвоздик и непринужденно расставил их по хрустальным вазочкам в салоне. Расчет был на фрау Блюменталь.

К сожалению, Блюменталь принял меня в конторе, а не на своей квартире. Мне пришлось подождать с четверть часа. «Ах ты, милашка, — подумал я, — этот трюк мне известен, так что не раскисну, не надейся». В приемной, заручившись расположением смазливой стенографистки, которую подкупил вынутой из петлицы гвоздикой, я выведал, с кем имею дело. Трикотаж, сбыт хороший, девять человек занято только в конторе, надежный компаньон, острейшая конкуренция со стороны фирмы «Майер и сын», Майеров сын разъезжает в красном двухместном «эссексе» — такие сведения я собрал к тому моменту, когда Блюменталь меня позвал.

Начал он с артподготовки.

— Молодой человек, — молвил он, — у меня мало времени. Цена, которую вы мне недавно назвали, — ваша несбыточная мечта. Итак, положа руку на сердце, сколько стоит машина?

— Семь тысяч, — заявил я.

Он резко откинулся.

— Тогда нам не о чем говорить.

— Господин Блюменталь, — сказал я, — да вы хоть взгляните еще раз на машину…

— Незачем, — прервал он меня, — я достаточно на нее насмотрелся, к тому же совсем недавно…