Равич стянул с рук перчатки и маску с лица. Важного чиновника на бесшумных колесиках уже выкатывали из операционной. Равич посмотрел ему вслед. «Знал бы ты, Леваль, — подумал он, — что твой высокопоставленный желчный пузырь обеспечит мне, распоследнему нелегальному беженцу, неделю абсолютно нелегального отдыха на Ривьере…»

В предоперационной он начал мыться. Рядом с ним медленно и методично мыл руки Дюран. Руки старика гипертоника. Тщательно намыливая каждый палец, он в такт движениям медленно двигал нижней челюстью, словно перемалывая зерно. Переставая намыливать, прекращал и жевать. Возобновлял мытье — челюсть снова принималась за работу. В этот раз он мылся особенно медленно и долго. Должно быть, хочет еще на пару минут оттянуть расставание с двумя тысячами, подумалось Равичу.

— Чего вы, собственно, ждете? — немного погодя спросил Дюран.

— Вашего чека.

— Деньги я вам вышлю, когда пациент со мной расплатится. Это еще несколько недель, пока он из клиники не выпишется. — Дюран уже вытирался полотенцем. Потом плеснул на ладонь немного одеколона и протер руки. — Надеюсь, уж настолько-то вы мне доверяете, или?… — спросил он.

«Вот мерзавец, — подумал Равич. — Хочет, чтобы я за свои деньги еще и поунижался».

— Вы же говорили, пациент ваш друг и вы возьмете с него лишь возмещение расходов.

— Ну да, — уклончиво ответил Дюран.

— Но расходы-то невелики, сколько-то на материалы, что-то на сестру. Клиника ваша собственная. За все про все франков сто набежит… Можете их удержать, потом отдадите.

— Расходы, доктор Равич, — горделиво выпрямляясь, заявил Дюран, — к сожалению, оказались гораздо выше, чем я предполагал. Две тысячи вашего гонорара, несомненно, тоже в них войдут. И мне, следовательно, придется поставить их в счет моему пациенту. — Он понюхал свои надушенные руки. — Так что сами видите…

Он улыбнулся. Желтоватые зубы неприятно контрастировали с белоснежной бородкой. «Моча на снегу, — мелькнуло у Равича. — Заплатит как миленький, куда он денется. А деньги эти я пока что просто у Вебера займу. Унижаться перед этим старым козлом — ну нет, не дождется».

— Прекрасно, — бросил он. — Если для вас это так затруднительно, вышлите мне деньги после.

— Для меня это нисколько не затруднительно. Хотя требования ваши, не скрою, оказались полнейшей неожиданностью. Это просто порядка ради.

— Хорошо, сделаем все порядка ради. Раньше, позже, не все ли равно.

— Это отнюдь не все равно.

— Главное, я все равно их получу, — сказал Равич. — А теперь извините, я должен выпить. Всего хорошего.

— Всего хорошего, — растерянно протянул Дюран.

Кэте Хэгстрем улыбалась:

— Почему бы вам не поехать со мной, Равич? — На своих длинных, стройных ногах она стояла перед ним, изящная, уверенная, руки в карманах пальто. — Во Фьезоле в эту пору, наверно, уже вовсю цветут форситии. Настоящее желтое пламя по всей садовой ограде. Камин. Книги. Покой.

На улице прогромыхал по мостовой грузовик. Фотографии в рамках на стенах маленькой приемной боязливо задребезжали стеклами. Это были виды Шартрского собора.

— Ночью тишь. Вдали от всего, — продолжала Кэте. — Неужели вам бы не понравилось?

— Еще как. Только вряд ли бы я долго это выдержал.

— Почему?

— Покой хорош, только когда он и на душе тоже.

— Но я вовсе не покойна.

— Вы знаете, чего хотите. Это почти то же самое, что покой.

— А вы разве не знаете?

— Я ничего не хочу.

Кэте Хэгстрем неторопливо застегивала пальто.

— Что так, Равич? С горя? Или от счастья?

Он нервно усмехнулся:

— Скорей всего и то и другое. Как обычно. Не стоит слишком над этим раздумывать.

— А что тогда стоит делать?

— Радоваться жизни.

Она подняла на него глаза.

— Для этого никто другой не нужен.

— Для этого всегда нужен кто-то другой.

Он умолк. «Что я тут несу? — думал он. — Предотъездная неловкость, напутственная болтовня, пасторские наставления».

— Я не о маленьком счастье, о котором вы говорили когда-то, — продолжил он. — Оно-то расцветает где угодно, как фиалки вокруг пепелища. Я о другом: кто ничего не ждет, тот не обманется. При таком взгляде на жизнь у вас полно новостей и не бывает разочарований.

— Это все пустое, — возразила Кэте. — Годится, только когда ты совсем немощный, пластом лежишь и даже думать боишься. А когда ты уже встал и ходить начал — все. Забываешь напрочь. Тебе этого уже мало.

Косой луч света из окна перерезал ее лицо надвое: глаза оставались в тени, и только губы пылали, как чужие.

— У вас есть свой врач во Флоренции? — спросил Равич.

— Нет. А что, нужен?

— Да мало ли какая болячка может вылезти. Всякое бывает. Мне спокойнее было бы знать, что у вас там есть врач.

— Но я вполне хорошо себя чувствую. А если что — я же всегда могу вернуться.

— Конечно. Это только так, на всякий случай. Я знаю хорошего врача во Флоренции. Профессор Фиола. Запомните? Фиола.

— Наверняка забуду. Мне ведь это не нужно, Равич.

— Я вам запишу. Он за вами присмотрит.

— Но зачем? У меня все хорошо.

— Обычная перестраховка всех медиков, Кэте. Больше ничего. Я ему напишу, и он вам позвонит.

— Ради бога. — Она взяла сумочку. — Прощайте, Равич. Ухожу. Может, из Флоренции я сразу поеду в Канны, а оттуда на «Конте де Савойя» прямиком в Нью-Йорк. Будете в Америке, разыщете вместо меня домохозяйку где-нибудь на ферме, при муже, детях, лошадях и собаках. А ту Кэте, которую вы знали, я оставляю здесь. У нее даже маленькая могилка имеется — в «Шехерезаде». Не забывайте хоть изредка помянуть, когда там будете.

— Хорошо. Водкой, конечно.

— Ну да. Только водкой. — В полумраке приемной она все еще стояла в нерешительности. Полоска света переползла теперь с ее лица на одну из шартрских фотографий. Резной алтарь с распятием.

— Странно, — сказала она. — Мне бы радоваться. А я не рада.

— Так всегда при прощании, Кэте. Даже если расстаешься со своим отчаянием.

Она стояла перед ним, все еще медля, какая-то по-особому трепетная и нежная, исполненная решимости и печали.

— Самое верное при расставании — просто взять и уйти, — рассудил Равич. — Пойдемте, я вас провожу.

— Да.

За порогом теплый уличный воздух обдал их сыростью. Закатное небо раскаленным железом пылало между домами.

— Сейчас я подгоню вам такси, Кэте.

— Не надо. Хочу пройтись до угла. Там и подхвачу. Ведь это чуть ли не первый мой выход на улицу.

— И каково это?

— Пьянит, как вино.

— Может, мне все-таки сходить за такси?

— Нет-нет. Хочу пройтись.

Она смотрела на мокрую мостовую. Потом рассмеялась.

— А где-то в глубине души все еще сидит страх. Это тоже нормально?

— Да, Кэте. Это нормально.

— Прощайте, Равич.

— Прощайте, Кэте.

На секунду она опять замешкалась, словно хотела еще что-то сказать. Потом осторожным шагом сошла вниз по ступенькам, тоненькая, все еще гибкая, и двинулась по улице — навстречу фиалковому вечеру и своей кончине. Больше не оглянулась.

Равич шел назад. Проходя мимо палаты, где лежала Кэте Хэгстрем, из-за двери услышал музыку. От удивления он даже остановился. Новый пациент еще не мог туда въехать.

Осторожно приоткрыв дверь, он увидел медсестру: та стояла на коленях перед радиолой. Девушка вздрогнула и испуганно вскочила. Радиола проигрывала старую пластинку — «Le dernier valse» ^[25].

Девушка смущенно одернула халатик.

— Это госпожа Хэгстрем мне подарила, — сообщила она. — Американский аппарат. Здесь такой не купишь. Во всем Париже не найдешь. Один-единственный на весь город. Вот, проверить хотела. Он пять пластинок подряд играет. Автоматически. — Она сияла от радости. — Такой тысячи три стоит, не меньше. И пластинок в придачу еще вон сколько. Пятьдесят шесть штук. В нем еще и радиоприемник. Вот счастье-то!