— Ты жила тогда одна?

— Нет. Кое с кем другим. Он очень переживал, ревновал меня жутко, а понять не мог.

— Еще бы.

— Ты бы понял. А он… ужасные сцены закатывал. — Она устроилась поудобнее: стащила с софы подушку, подсунула себе за спину и прислонилась к софе. — Как же он ругался! Потаскухой меня обзывал, тварью неблагодарной, изменщицей. Только все это неправда. Я была ему верна, пока любила. Он никак не мог понять, что я его больше не люблю.

— Этого никто никогда понять не может.

— Ну нет, ты бы понял. Но тебя я всегда любить буду. Ты другой совсем, и у нас с тобой все по-другому. Он даже убить меня хотел. — Она рассмеялась. — Все они такие: чуть что, сразу убить. Месяца через два и тот, другой, тоже прикончить меня собрался. Но они только грозятся. А вот ты никогда меня убить не захочешь.

— Разве что кальвадосом, — серьезно сказал Равич. — Дай-ка мне бутылку. Слава богу, хоть человеческий разговор пошел. А то уж я было порядком струхнул.

— Из-за того, что я тебя люблю?

— Умоляю, только не начинай снова-здорово. Это все равно что выход на природу в кринолинах и париках. Мы вместе, а уж надолго или нет — кто его знает? Мы вместе — этого достаточно. А весь этот этикет — к чему он нам?

— Надолго или нет — мне это не нравится. Но все это только слова. Ты меня не бросишь. Хотя и это только слова, и ты это знаешь.

— Конечно. А тебя бросал любимый человек?

— Да. — Она подняла на него глаза. — Кто-то из двоих всегда бросает. Иногда другой успевает раньше.

— И что же ты делала?

— Да все! — Она выхватила рюмку из его руки и допила остаток. — Все! Только все без толку. Я была такая несчастная — мерзость просто.

— И долго?

— Неделю.

— Это недолго.

— Если ты по-настоящему несчастлив, это целая вечность. А я была настолько переполнена горем, что через неделю меня просто не хватило. Несчастливы были мои волосы, моя кожа, моя постель, даже моя одежда. Я была до того полна несчастьем, что всего остального для меня просто не существовало. А когда остального для тебя нет, горе мало-помалу перестает казаться горем — тебе его не с чем сравнивать. И остается лишь опустошенность. Ну и тогда все кончается. И начинаешь понемногу снова жить.

Она поцеловала его руку. Он ощутил робкую нежность ее губ.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ни о чем, — отозвался он. — Ну разве что о твоей непуганой невинности. Ты и разнузданна до крайности, и целомудренна, все вместе. Самая опасная смесь на свете. Дай-ка мне рюмку. Хочу выпить за моего дружка Морозова, он большой знаток человеческих сердец.

— Мне твой Морозов не нравится. За кого-нибудь другого выпить нельзя?

— Конечно, он тебе не нравится. Он тебя насквозь видит. Тогда выпьем за тебя.

— За меня?

— Да, за тебя.

— И вовсе я не опасная, — проговорила Жоан. — Я уязвима, я сама в опасности, но чтобы опасная… нет.

— То, что ты такой себя видишь, делает тебя еще опаснее. С тобой никогда ничего не случится. Будем!

— Будем. Но ты меня не понимаешь.

— Да кто кого вообще понимает? От этого все недоразумения на свете. Передай мне бутылку.

— Ты слишком много пьешь. Зачем тебе напиваться?

— Жоан! Настанет день, когда ты скажешь: это уж слишком. Ты слишком много пьешь, скажешь ты, свято веря, будто желаешь мне добра, а на самом деле ты будешь желать совсем другого: прекратить мои загулы туда, куда тебе нет доступа, где я тебе неподвластен. Так что давай отпразднуем! Мы доблестно избежали громких слов, что грозовой тучей лезли к нам в окно. Мы их пришибли другими громкими словами. Будем!

Он ощутил, как она вздрогнула. Она привстала, опершись на руки, и теперь смотрела на него в упор. Глаза широко распахнуты, купальный халат соскользнул с плеча, грива волос отброшена назад — сейчас, в полумраке, она походила на молодую светло-золотистую львицу.

— Я знаю, — спокойным голосом сказала она, — ты подтруниваешь надо мной. Я это знаю, но мне плевать. Просто чувствую, что живу, чувствую всем существом своим, я теперь дышу иначе, сплю по-другому, все мое тело снова обрело смысл, и в ладонях больше нет пустоты, и мне все равно, что ты об этом думаешь и что скажешь, я просто даю волю своему бегу, своему полету, и кидаюсь с головой не раздумывая, и я счастлива, без оглядки и страха, и не боюсь сказать об этом, сколько бы ты меня ни вышучивал и сколько бы ты надо мной ни смеялся…

Равич ответил не сразу.

— Я над тобой не смеюсь, Жоан, — сказал он наконец. — Я над собой смеюсь.

Она прильнула к нему.

— Но почему? Что там у тебя в упрямой твоей башке, что тебе мешает? Почему?

— Да нет, ничего мне не мешает. Просто, наверно, я не так скор, как ты.

Она тряхнула головой.

— Дело не только в этом. Какая-то часть тебя хочет одиночества. Я же чувствую. Это как преграда.

— Никакая это не преграда. Просто у меня за спиной на пятнадцать лет жизни больше. И совсем не всякая жизнь — это дом, которым ты волен распоряжаться по своему хотению, все богаче обставляя его мебелью воспоминаний. Кому-то суждено ютиться в гостиницах, то в одной, то в другой, во многих. И годы захлопываются за спиной, как гостиничные двери, а на память остаются мгновения риска, крупицы куража и ни капли сожалений.

Она долго не отвечала. Он даже не понял, слушала ли она его вообще. Сам же он смотрел в окно, каждой жилкой в себе ощущая ток кальвадоса, искристый, горячий. Пульсирующий гул крови стихал, уступая место воцаряющейся тишине, и пулеметные очереди мигов и секунд быстротекущего времени тоже заглохли. Размытым красноватым серпом вздымался над крышами полумесяц, словно венец гигантской, укутанной облаками мечети, что оторвалась от земли и уплывает в бездонность снежной круговерти.

— Я знаю, — сказала Жоан, кладя руки ему на колени и опершись на них подбородком, — глупо было рассказывать тебе все эти вещи о своем прошлом. Могла бы просто промолчать, могла бы и соврать, но я не хочу. Почему мне не рассказать тебе все, как было, не придавая этому особого значения? Лучше я расскажу, тогда и значение сойдет на нет, потому что для меня сейчас это всего лишь смешно, я даже не понимаю, что там такого было, а ты сколько хочешь над этим смейся, а заодно, если угодно, и надо мной.

Равич взглянул на нее. Ее колени попирали пышные белые цветы, а заодно и газету, которую он успел под них сунуть. «Какая странная ночь, — подумалось ему. — Ведь где-то сейчас стреляют и за кем-то гонятся, кого-то уже бросили за решетку, пытают, убьют, где-то вот так же, как эти цветы, попран спокойный, привычный, мирный быт, а ты в это время здесь и обо всем этом знаешь, но совершенно бессилен что-либо сделать, а в освещенных кабаках бурлит злачная жизнь, и никому ни до чего нет дела, люди спокойно ложатся спать, а я сижу здесь с этой женщиной, что устроилась между белесых хризантем, и бутылкой кальвадоса, и бледная тень любви, зыбкая, печальная, всему на свете чужая, встает над нами, неприкаянная, как и сама эта женщина, — неистовая, порывистая, она изгнана из уютных садов своего прошлого, словно у нее нет права…»

— Жоан, — медленно произнес он, словно хотел сказать что-то совсем другое, — это замечательно, что ты здесь.

Она смотрела на него.

Он взял ее руки в свои.

— Понимаешь, что это значит? Это больше, чем тысячи разных слов…

Она кивнула. Он вдруг заметил слезы у нее в глазах.

— Ничего это не значит, — выдохнула она. — Ровным счетом ничего. Я-то знаю.

— Но это не так, — возразил Равич, прекрасно зная, что это именно так.

— Да нет. Ровным счетом ничего. Ты должен любить меня, милый, вот и все.

Он не ответил.

— Ты должен любить меня, — повторила она. — Иначе я пропала.

Пропала, мысленно повторил он. Как же легко ей это говорить. Кто по-настоящему пропал, тот уже не разговаривает.

12

— Ногу отрезали? — спросил Жанно.

Его бескровное, осунувшееся личико цветом напоминало серую, замшелую побелку старой стены. Веснушки выделялись на нем резко и вчуже, словно капли разбрызганной краски. Обрубок ноги был упрятан в проволочный каркас, выступавший под одеялом.