Девушка сидела молча рядом со мной, по ее лицу пробегали отраженные стеклами блики. Изредка я взглядывал на нее, она снова казалась мне такой, какой я увидел ее в первый вечер. Ее посерьезневшее лицо выглядело теперь более отчужденным, чем за ужином, но оно было очень красивым — это было то самое лицо, которое меня тогда так взволновало, что лишило потом покоя. Мне чудилось, будто в нем есть что-то от той таинственной тишины, что присуща природе — деревьям, облакам, животным, а иногда и женщинам.

Мы выбрались на более тихие улицы предместья. Ветер усилился. Казалось, он гонит ночь перед собой. Я остановил машину на большой площади, вокруг которой спали маленькие дома в маленьких палисадниках.

Патриция Хольман потянулась, словно бы просыпаясь.

— Это было чудесно, — сказала она немного погодя. — Если б у меня была машина, я бы каждый вечер ездила так по улицам. В этом медленном и бесшумном скольжении есть что-то от сна или сказки. И в то же время все это явь. И тогда никаких людей вроде бы и не надо по вечерам…

Я вынул пачку сигарет из кармана.

— А вообще-то ведь надо, чтоб вечерами кто-нибудь был рядом, не так ли?

— Да, вечерами — конечно, — согласилась она. — Странное это чувство — когда наступает темнота.

Я вскрыл пачку.

— Это американские сигареты. Они вам нравятся?

— И даже больше других.

Я дал ей огня. На мгновение теплый и краткий свет спички осветил ее лицо и мои руки, и мне вдруг пришла в голову шальная мысль, будто мы с ней давным-давно неразлучны.

Я опустил стекло, чтобы вытягивало дым.

— Хотите немного поводить? — спросил я. — Наверняка это доставит вам удовольствие.

Она повернулась ко мне.

— Конечно, хочу, но ведь я совсем не умею.

— В самом деле?

— Нет. Я никогда не училась.

Я узрел в этом свой шанс.

— Биндинг давно бы мог показать вам, как это делается, — сказал я.

Она рассмеялась.

— Биндинг слишком влюблен в свою машину. Он никого к ней не подпускает.

— Ну, это чистая глупость, — не упустил я случая уколоть толстяка. — Я вот запросто посажу вас за руль. Давайте попробуем.

Легко позабыв про Кестера с его предостережениями, я вылез из «кадиллака», уступая ей руль.

— Но я действительно не умею, — сказала она, волнуясь.

— Неправда, — возразил я. — Умеете. Только не знаете этого.

Я показал ей, как действуют коробка скоростей и сцепление.

— Вот и все, очень просто. А теперь вперед!

— Подождите! — Она показала на одинокий автобус, медленно пробиравшийся по улице. — Давайте сначала пропустим!

— Ни в коем случае! — Я быстро включил скорость и сцепление.

Она судорожно вцепилась в руль, напряженно вглядываясь в улицу.

— О Боже, мы едем слишком быстро!

Я посмотрел на спидометр.

— Вы едете сейчас со скоростью ровно двадцать пять километров в час. На самом деле — не больше двадцати. Неплохой темп для стайера.

— А мне кажется, что не меньше восьмидесяти.

Через несколько минут первоначальный страх исчез.

Мы ехали вниз по широкой прямой дороге. «Кадиллак» слегка петлял, словно вместо бензина в баке у него был коньяк, да несколько раз едва не потерся шинами о бортик тротуара. Но постепенно дело наладилось, приняв тот самый оборот, которого я желал: неожиданно мы превратились в учителя и ученицу, и я пользовался преимуществами своего положения.

— Внимание — полицейский! — сказал я.

— Остановиться?

— Слишком поздно.

— А что будет, если меня остановят? Ведь у меня нет водительских прав.

— Нас обоих посадят в тюрьму.

— Господи, какой ужас! — От страха она стала тыкаться ногой в тормоз.

— Газ! — крикнул я. — Нажмите на газ! Еще! Мы должны промчаться гордо и смело. Дерзость — лучшее средство борьбы против закона.

Полицейский не обратил на нас ни малейшего внимания. Девушка облегченно вздохнула.

— До сих пор я не знала, что обыкновенный регулировщик может походить на огнедышащего дракона, — сказала она, когда мы отъехали от него на несколько сот метров.

— Он превратится в дракона, если на него наехать. — Я медленно нажал на тормоз. — Вот тут у нас замечательная пустынная улица, на нее и свернем — поупражняемся в свое удовольствие. Сперва поучимся трогаться с места и останавливаться.

Трогаясь, Патриция несколько раз глушила мотор. Она расстегнула меховую куртку.

— Уф! Становится жарко! Но я должна научиться!

Она сидела за баранкой с видом старательной ученицы и внимательно следила за моими объяснениями. Потом она сделала несколько первых поворотов, сопровождая их воплями ужаса и возгласами ликования; встречных машин, их бьющих фар она дьявольски пугалась, зато и бурно радовалась, когда удавалось с ними разминуться. Вскоре в маленьком, скудно освещенном приборами пространстве возникла доверительная товарищеская атмосфера, какая всегда возникает между людьми, занятыми техническим или иным совместным делом, и когда через полчаса мы поменялись местами и я поехал назад, мы были значительно ближе друг другу, чем после любого, сколь угодно пространного рассказа о собственной жизни.

Недалеко от Николайштрассе я опять остановил машину. Прямо над нами сверкали пурпуром огни кинорекламы. Асфальт под ней отливал матовым линялым красным цветом.

У самой кромки асфальта блестело жирное маслянистое пятно.

— Ну вот, — сказал я, — теперь мы честно заслужили по стаканчику. Где бы нам это сделать?

Патриция Хольман на минутку задумалась.

— А почему бы нам не пойти опять в этот симпатичный бар с парусниками? — предложила затем она.

Меня мигом пронзила тревога. Можно было дать голову на отсечение, что сейчас там сидит последний романтик. Я уже представлял себе, какое он сделает лицо…

— Ну что вы, — быстро сказал я, — это не бог весть что. Есть места куда более приятные…

— Не знаю, не знаю… Мне там в прошлый раз очень понравилось.

— В самом деле? — спросил я озадаченно. — Вам в прошлый раз понравилось?

— Да, — сказала она улыбаясь. — Даже очень.

«Вот тебе на! — подумал я. — А я-то казнился из-за того вечера…»

— Боюсь, в это время там полно народа, — сделал я еще одну попытку.

— Так давайте посмотрим.

— Давайте.

Я обдумывал, как мне быть. Когда мы подъехали к бару, я быстро выскочил из машины.

— Я только взгляну и сразу вернусь.

В баре знакомых не было, кроме одного Валентина.

— Послушай, — обратился я к нему. — Готфрид был здесь?

Валентин кивнул:

— Да, вместе с Отто. Ушли с полчаса назад.

— Жаль, — сказал я, облегченно вздыхая. — Жаль, что я их не застал. — Я вернулся к машине. — Рискнем, — заявил я. — По счастью, тут сегодня вполне сносно.

Однако «кадиллак» я на всякий случай поставил за углом, в темном месте.

Но не прошло и десяти минут, как соломенная грива Ленца всплыла у стойки. «Проклятие! — подумал я. — Все же нарвался! Лучше бы это произошло через несколько недель».

Готфрид, кажется, был не намерен задерживаться. Я уж подумал было, что все обойдется, как заметил, что Валентин показывает ему на меня. Вот мне и наказание за мою ложь. Лицо Ленца, когда он нас увидел, нужно было бы демонстрировать начинающим киноактерам — трудно было бы найти более поучительный материал. Глаза его округлились и выпучились, как желтки глазуньи, а челюсть грозила вот-вот отвалиться. Жаль, в баре в этот миг не нашлось режиссера, я уверен, что он немедленно заключил бы с Ленцем контракт, заняв его, например, в эпизоде, когда перед потерпевшим кораблекрушение матросом предстает чудовищный спрут.

Впрочем, Готфрид быстро овладел собой. Я взглядом умолял его исчезнуть. В ответ он подленько ухмыльнулся, оправил пиджак и подошел к нам.

Я знал, что мне предстоит, и поэтому первым пошел в атаку.

— Ты уже проводил фройляйн Бомблатт? — спросил я, чтобы выбить его из седла.

— Да, конечно, — спокойно ответил он, ничем не выдав, что еще секунду назад ничего не знал о существовании упомянутой фройляйн. — Она передает тебе привет и просит, чтобы ты позвонил ей завтра пораньше.