Всем своим видом она показывала, что разговор окончен, и уже повернулась уходить. Но не ушла. Равич ждал. Наконец она оглянулась:

— Еще что-нибудь?

— Аборт был произведен неудачно. У девушки было сильное кровотечение, она едва не умерла. Ее пришлось прооперировать. Операцию делал я.

— Ложь! — вдруг зашипела повитуха. — Все вранье! Эти сучки! Сами в себе ковыряются, а потом с больной головы на здоровую! Но ничего, я ей еще покажу! Вот ведь сучки! Ничего, мой адвокат этим займется. Меня все вокруг знают, я исправно плачу налоги, и мы еще поглядим, как эта наглая тварь, как эта потаскуха, которая спит с кем ни попадя…

Равич смотрел на нее как завороженный. Поразительно, но вспышка праведного гнева никак не затронула ее лицо. Оно оставалось по-прежнему гладким и миловидным, и лишь губы, округлившись трубочкой, изрыгали ругань пулеметными очередями.

— Девушка хочет не так уж много, — прервал он повитуху. — Всего-навсего получить назад деньги, которые она вам уплатила.

Буше только рассмеялась:

— Деньги? Назад? Это когда же она мне платила? У нее, может, еще и квитанция имеется?

— Разумеется, нет. Полагаю, вы квитанций не выдаете.

— Да я в глаза ее не видела! Кто ей вообще поверит?

— Поверят. У нее есть свидетели. Ее прооперировали в клинике доктора Вебера. Диагноз однозначный. Имеется протокол.

— Да хоть тысячу протоколов! Где написано, что я ее хоть пальцем тронула? Клиника! Доктор Вебер! Не смешите меня! Такую сучку еще и в клинике лечить! Вам что, больше делать нечего?

— Да нет. Дел у нас достаточно. Послушайте… Девушка заплатила вам триста франков. Но она может вчинить вам иск за ущерб здоровью…

Дверь открылась. В комнату заглянул чернявый.

— Что-нибудь не так, Адель?

— Ерунда. Иск? Ущерб? Пусть только сунется — ее саму же и засудят! Она первая сядет, как пить дать, ведь ей придется признать, что она пошла на аборт. А что именно я его ей сделала — это еще доказать надо. Да где ей!

Чернявый что-то промямлил.

— Тихо, Роже, — цыкнула на него хозяйка. — Иди к себе.

— Так ведь Брюнье пришел.

— Ну и что? Скажи, пусть подождет. Ты же знаешь…

Чернявый кивнул и вышел. Вместе с ним из комнаты улетучился и явственный запах коньяка. Равич принюхался.

— А коньяк-то превосходный, — заметил он. — Тридцать лет выдержки. Если не все сорок. Есть же счастливцы, которым дозволено потреблять такой продукт даже днем.

Буше замерла и ошалело уставилась на Равича. Потом криво усмехнулась:

— И то правда. Хотите?

— Почему бы нет?

Несмотря на всю свою тучность, к двери она подлетела мгновенно и бесшумно.

— Роже!

Чернявый не замедлил объявиться.

— Опять дорогой коньяк лакал! Не ври! От тебя, вон, разит! Давай сюда бутылку! Нечего рассуждать, бутылку неси!

Роже покорно принес бутылку.

— Это я Брюнье угощал. А он один не хочет, вот меня и заставил.

Хозяйка не удостоила Роже ответом, захлопнув дверь у него перед носом. После чего достала из орехового комода фигуристую рюмку на витой ножке. Равич смотрел на рюмку с плохо скрываемым омерзением: на ней вдобавок была выгравирована еще и женская головка. Налив коньяк, Буше поставила рюмку перед ним на скатерть с павлинами.

— Судя по всему, месье, вы ведь человек разумный, — заметила она.

Такому противнику Равич не мог отказать в известном уважении. И вовсе она не из железа, как уверяла Люсьена, она из резины, что гораздо хуже. Железо можно проломить, а резину нет. И все ее возражения насчет судебного иска были сущей правдой.

— Операцию вы сделали неудачно, — сказал он. — Это привело к тяжелым последствиям. Разве этого не достаточно, чтобы вернуть деньги?

— Разве вы возвращаете деньги, если у вас пациент умирает после операции?

— Нет. Но мы иногда вообще не берем денег за операцию. Как, например, с Люсьены.

Буше подняла на него глаза.

— Так в чем тогда дело? Чего ей еще надо? Пусть радуется.

Равич поднял рюмку.

— Мадам, — сказал он, — мое почтение. Вас голыми руками не возьмешь.

Слониха медленно поставила бутылку на стол.

— Дорогой мой, многие пытались. Но вы, похоже, поразумнее других будете. Думаете, для меня это шуточки и сплошные барыши? Из этих трех сотен почти сотня сразу полиции уходит. Сами посудите: разве иначе мне бы дали работать? Вон за стенкой уже очередной дармоед сидит, денег дожидается. Тут только успевай подмасливать. Иначе никак. Но учтите: это я вам с глазу на глаз говорю, а вздумаете ссылаться — все буду отрицать, да и полиция дело замнет для ясности. Уж поверьте.

— Охотно верю.

Буше метнула в него острый взгляд. Поняв, что он не подтрунивает, придвинула стул и села. Стул, кстати, она придвинула, словно перышко, похоже, под подушками жира силы в ней таились недюжинные. Она налила ему еще одну рюмку своего драгоценного коньяка, который держала, похоже, тоже на предмет умасливания.

— На первый взгляд три сотни вроде как приличные деньги. Но уходит-то у меня гораздо больше, не только на полицию. За квартиру плати, а она тут, понятное дело, гораздо дороже, белье, инструменты, которые мне тоже втридорога достаются, не то что врачам, комиссионные за клиентов, взятки, подарки, тут никого забывать нельзя, ни самих, ни их жен, ни в Новый год, ни на день рождения, — расходов тьма, дорогой мой. Иной раз почти и не остается ничего.

— Понимаю. Тут и возразить нечего.

— Тогда против чего вы возражаете?

— Против того, что произошло, допустим, с Люсьеной.

— А разве у врачей такого не случается? — выпалила слониха.

— Да, но совсем не так часто.

— Месье, — она выпрямилась, — я играю по-честному. Каждой, которая сюда приходит, я объясняю, что может произойти. Хоть бы одна ушла! Какой там! Они же меня умоляют! Плачут, волосы на себе рвут! С собой покончить грозят, ежели я им откажу. Видели бы вы, какие тут сцены разыгрываются. Вот на этом ковре они в ногах у меня валяются! Видите, вон на комоде внизу на уголке фанеровка отлетела? Это одна весьма состоятельная дама от отчаяния головой билась. Но я могу и другое показать. На кухне пятилитровая банка сливового джема стоит, это она же вчера мне прислала. Заметьте, исключительно в знак признательности, деньги-то она давно заплатила. Я вам вот что скажу, дорогой мой, — голос ее возвысился и зазвучал торжественно, — можете звать меня злодейкой, но другие… другие ангелом меня зовут и благодетельницей.

Она встала. Кимоно придавало ей вид почти величественный. В тот же миг, словно по команде, в клетке запела канарейка. Равич тоже поднялся. Он знал толк в мелодраме. Но ему ясно было и другое: Буше ничего не приукрасила и даже не переигрывает.

— Замечательно, — бросил он. — Я пойду. Но для Люсьены вы отнюдь не стали благодетельницей.

— Видели бы вы вашу Люсьену, когда она сюда пришла! И потом — чего ей еще надо? Она здорова, от ребенка избавилась — все, как она хотела. Да еще и за клинику платить не пришлось.

— Она больше не сможет иметь детей.

Слониха смешалась, но лишь на секунду.

— Тем лучше, — невозмутимо заметила она. — Ей же, сучке драной, легче.

Равич понял: тут ему ничего не добиться.

— До свидания, госпожа Буше, — сказал он учтиво. — Было интересно побеседовать с вами.

Она подошла к нему почти вплотную. Подавать ей руку Равичу совсем не хотелось. Но у нее этого и в мыслях не было.

— Вы, я вижу, благоразумный человек, месье. — Она доверительно понизила голос: — Куда разумнее большинства других врачей. Жаль, что вы… — Она запнулась и одарила его многообещающим взглядом. — Иногда, в особых случаях… совет знающего врача очень может пригодиться…

Равич не сказал ни да ни нет. Он с интересом ждал продолжения.

— И сами бы в обиде не остались, — добавила Буше. — Особенно в сложных случаях… — Она смотрела на него ласковыми глазами кошки, которая обожает пташек. — Клиенты ведь бывают и весьма состоятельные. Оплата, разумеется, только вперед… и с полицией никаких неприятностей, это я гарантирую… а вам, полагаю, несколько сотен приработка уж никак не помешают. — Она похлопала его по плечу. — Мужчине, тем более такому представительному… — Она широко и хищно улыбнулась, снова берясь за бутылку. — Ну, что скажете?