Голова кружится. Меня тошнит, но в животе нет ничего, кроме воды и чувства тревоги. А что же тревога? Она похожа на мифическое существо, которое жадно пожирает мои внутренние органы. Ползет, растет и захватывает все больше пространства.

«Рендж Ровер» плавно въезжает в центр города мимо холмистых полей для гольфа и пальм, колышущихся на ветру. Магазины для серферов, кафе и бледные витрины магазинов кажутся родными и комфортными. Тонкая полоса на стыке океана и неба многообещающе сверкает.

Грудь пронзает чувство беспощадной целеустремленности. Нет. Это не конец. Этот перерыв поможет мне добиться большого прорыва. Я буду тренироваться усерднее и вернусь в Джульярд в лучшей форме. Это далеко не конец. Скорее, только начало. Я не подведу маму. Или саму себя. Я мечтала стать балериной с тех пор, как научилась ходить, и не допущу, чтобы мелкая неудача загубила мою карьеру.

– Бейлз, детка, хочешь апельсин? – спрашивает папа, поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

Джейми Фоллоуил – лучший отец на свете. А еще он Капитан Наобум, отчего я обычно прихожу в восторг. Забавно, когда тебе ни с того ни с сего предлагают фрукт, или когда просыпаешься от того, что отец запрыгивает на твою кровать и объявляет: «Сегодня едем в “Леголенд“! Кто последним добежит до обувницы, занимает место в очереди на аттракционы!»

– Нет, спасибо. – Я вынимаю прядь своих светлых волос из-за уха и провожу по ней пальцами, выискивая пушащиеся, поврежденные волоски, чтобы их вырвать. Я плохо отношусь к несовершенствам.

– Итак, я тут нашла кое-что любопытное. – Мама пытается говорить оживленно, но голос звучит фальшиво и взволнованно. – Оздоровительный центр недалеко от Карлсбада. Роскошная обстановка. Шикарные номера. Точь-в-точь курортный отель «Амангири». Шеф-повара, отмеченные звездами Мишлен, массаж, йога, лечение биоэнергией. Если честно, я бы сама туда съездила, если бы могла взять отпуск!

Она хочет упрятать меня в лечебницу? Она что, не в себе?

– Мам, ты, наверное, шутишь. – Я поджимаю губы, сдерживая раздражение. Я никогда не выхожу из себя. Никогда не кричу, не огрызаюсь, не бунтую. У нас с родителями не бывает конфликтов. Только легкие разногласия. – Эта так называемая передозировка – исключительный случай. – Я пальцами изображаю кавычки.

Реабилитационные центры – для наркоманов, а не для тех, кто прибегает к обезболивающим и противотревожным средствам в кратковременные стрессовые периоды. К тому же в Джульярде не станут сидеть сложа руки и ждать, пока я обмениваюсь «намасте»[10] с отчаявшимися домохозяйками, которые слишком сильно пристрастились к алкоголю.

– Ты оказалась в отделении неотложной помощи, где тебе промывали желудок, – резко возражает мама.

– Ага. И ничего из него не вымыли. – Я скрещиваю руки на груди. – Я приняла одну таблетку. – Три, но это незначительное уточнение. – Я не нарик.

– Не надо насмехаться над жертвами химической зависимости, Бейлз. В нашем доме слово «нарик» не употребляется. – В папином голосе слышится резкость. – Уверена, что не хочешь апельсин? Сладкие, как сам грех.

– Судя по минувшим трем дням, твоя дочь и так вдоволь нагрешила на целое десятилетие, – ворчит мама, поворачиваясь ко мне всем телом. – Слушай, я не знаю, как вышло, что у тебя в организме оказался наркотик, но…

– Ты не веришь, что я думала, будто принимаю мотрин? – Не знаю, почему я искренне обижена, учитывая, что в самом деле глотала таблетки, как в песне Post Malone. – Парень, который мне его дал, утверждал, что это европейский бренд. – Вот и третья ложь подряд. Надо куда-нибудь все записать, чтобы придерживаться одной и той же версии событий.

– Ты так и не сказала нам, кто это был. – Мама с прищуром смотрит мне в глаза через зеркало заднего вида. – Он так и убить кого-то может, между прочим.

– Я не знаю его имени! – Четвертая ложь. Ух ты, да я в ударе и безо всяких вспомогательных веществ.

В одном из сообщений Катя сказала, что после случившегося со мной Пэйден сбежал из города и отправился танцевать на круизном лайнере. Наверное, понял, что его скоро настигнут последствия собственных прегрешений, и решил сбежать. А покуда он больше никому не причинит вреда, меня это не касается.

– Я лишь хочу сказать, что… – начинает мама.

– Я подвела тебя впервые за всю свою жизнь. Мой первый прокол…

– Так. – Мама хлопает себя по бедру, будто готова взорваться. – Давай не будем делать вид, что необходимость забирать мою девятнадцатилетнюю дочь из больницы на другом конце страны – это прокол. Нет, это катастрофа. И мы не станем умалять значение случившегося на этой неделе, дорогуша.

– Ты готовилась заранее, прежде чем так далеко зайти? Наркотик подмешали! Я думала, это обезболивающее. – Я взмахиваю руками. – Я же не собираюсь покупать что-то с рук, когда приеду домой.

– А почему бы и нет? – огрызается мама в ответ, а это и впрямь что-то новенькое. Мама никогда не огрызается. Она воркует. Ластится. Бога ради, даже радостно хихикает, когда я дышу в ее сторону! Она заставляет меня чувствовать себя такой любимой, что это дает мне еще больше желания и сил оставаться безупречной. – В Нью-Йорке же ты так и сделала. И прошу, не позорься оправданиями об обезболивающем. Я не узнаю свою дочь. Покупает наркотики на улице. Да и вообще покупает наркотики.

– Я не собиралась брать это в привычку. – Что я несу? Я же развенчаю собственную отговорку. – Мне просто нужно было как-то облегчить боль перед практическим экзаменом.

– Все из-за твоих переломов? – В мамином голосе слышится паника. – Тебе трудно выступать?

– Нет! – Я облизываю губы, накидывая ложь, словно землю на гроб. Я не могу сказать ей, что повержена. Что мы с балетом сошлись в противостоянии, и он одержал победу. – Я нормально выступаю. – Горло сводит. – Отлично.

– Сказать по правде, то, что тебе не дали выступить сольно, просто возмутительно. Мне так и хочется высказать им все, что я об этом думаю. У них всяко нет более талантливой балерины…

– Мэл, – папа прокашливается. – Не в тему.

В этом и кроется моя проблема. Давление настолько велико, что я задыхаюсь и чувствую себя раздавленной под обломками ожиданий, разбитых мечтаний и надежд. Мама забывается, когда мы говорим о балете. Неудачи недопустимы – только успех. И я хочу стать такой, какой не смогла стать Дарья – лучшей балериной, окончившей Джульярд.

Я сижу на заднем сиденье и медленно сдираю сухую корку с колена, словно яблочную кожуру. Длинными, волнистыми полосками рубцовой ткани. Под ней показывается розовая саднящая кожа, и я понимаю, что после этой поездки домой у меня останется шрам.

– У меня целый мешок апельсинов, – говорит папа, ни к кому конкретно не обращаясь и явно желая сменить тему. – Из Флориды. Хранятся не так долго, как калифорнийские, но зато слаще.

– Что ж. – Мама копается в сумочке и закидывает в рот таблетку от головной боли. – Если у тебя нет проблем с наркотиками, то не пойму, почему так сложно на пару месяцев лечь в реабилитационную клинику.

– Я не стану проводить два месяца в лечебнице, лишь бы доказать свою правоту.

– Тогда не рассчитывай на безупречные условия под моей крышей, пока я разбираюсь с твоей ситуацией, дорогуша.

– Точно не хочешь апельсин? – напевает папа.

– Да твою ж мать, не хочу! – От досады бьюсь головой о подголовник кожаного сиденья.