Льевену стало очень грустно.

– Сударыня, – произнес он наконец слабым голосом, – не примите внезапную печаль, охватившую мое сердце, за намерение вас покинуть. Я думаю о том, как избавить вас от жандармов. Пожалуй, безопаснее всего будет для вас продолжать скрываться в Бордо. Через некоторое время я предложу вам сесть на пароход вместо другой женщины, такой же молодой и такой же красивой, как вы; билет для нее я закажу заранее.

Когда Льевен договаривал эту фразу, взор его казался совершенно угасшим.

– Дон Гутьерре Феррандес, – продолжала Леонора, – возбудил подозрения партии, тиранически управляющей Испанией. Мы часто совершали морские прогулки. Однажды мы встретили в открытом море небольшой французский бриг. «Сядем на него, – сказал мне муж, – бросим все имущество, какое у нас есть в Картахене». Мы отплыли. Мой муж все еще очень богат; он снял в Бордо великолепный дом и возобновил свои торговые дела, но мы живем в полном уединении. Он не разрешает мне бывать во французском обществе. Особенно в последний год, ссылаясь на то, что политические соображения не позволяют ему встречаться с либералами, он заставил меня все время сидеть дома взаперти. Я умирала со скуки. Мой муж достоин всяческого уважения, это великодушнейший человек в мире, но он никому не доверяет и все видит в черном свете. К несчастью, несколько месяцев назад он уступил моей просьбе и взял ложу в театре. Чтобы скрыть меня от взглядов местных молодых людей, он выбрал самую плохую ложу, выходившую прямо на сцену. Недавно в Бордо прибыла труппа неаполитанских наездников… Ах, сударь, как вы будете меня презирать!

– Сударыня, – ответил Льевен, – я слушаю вас с большим вниманием, но не перестаю думать о своем несчастье. Вы навеки полюбили человека, который счастливее меня.

– Вы, может быть, слыхали о знаменитом Майрале? – спросила Леонора, опуская глаза.

– Испанском наезднике? Разумеется, – с удивлением ответил Льевен. – Он возбудил интерес всего Бордо. Это очень ловкий, очень красивый юноша.

– Увы, сударь, я решила, что это не какой-нибудь простолюдин. Проделывая свои трюки верхом на лошади, он непрерывно смотрел на меня. Однажды, проезжая под нашей ложей, откуда только что вышел мой муж, он сказал мне по-каталански: «Я капитан армии Маркесито, и я обожаю вас».

Быть любимой циркачом! Какой ужас, сударь! И еще большим позором было то, что я могла думать об этом без ужаса. В течение нескольких дней я заставляла себя не ездить в театр. Что сказать вам, сударь? Я чувствовала себя очень несчастной. Однажды моя горничная шепнула мне: «Господин Феррандес вышел. Умоляю вас, сударыня, прочтите эту записку», – и она убежала, заперев дверь на ключ. Это было любовное письмо от Майраля. Он рассказывал мне историю своей жизни, уверял, будто он бедный офицер, которого только бедность заставила заняться таким ремеслом, и обещал бросить его ради меня. Настоящее его имя было дон Родриго Пиментель. Я снова пошла в театр. Мало-помалу я поверила в несчастья Майраля, для меня стало радостью получать его письма. Увы, в конце концов я стала отвечать ему. Я полюбила его со страстью, с такой страстью, – добавила донья Леонора, заливаясь слезами, – которую не могло погасить ничто, даже самые печальные разоблачения… Я уже готова была уступить его мольбам и теперь не меньше, чем он, жаждала встречи. Однако к этому времени у меня появились кое-какие подозрения. Порой мне казалось, что, быть может, Майраль вовсе не Пиментель и не офицер из отряда Маркесито. В нем было недостаточно развито чувство собственного достоинства, он неоднократно высказывал мне опасение, что я только дурачу его, жалкого наездника из труппы неаполитанских прыгунов.

Месяца два назад, когда мы с мужем собирались поехать в театр, муж получил извещение, что один из его кораблей потерпел крушение близ Руайана, где-то в низовьях реки. Он никогда со мной не разговаривал, не произносил, бывало, за целый день и десяти слов, а тут вдруг вскричал: «Придется мне завтра же ехать туда!» Вечером, в театре, я подала Майралю условный знак. Увидев, что мой муж находится в ложе, он отправился за письмом, которое я оставила у привратницы нашего дома. Когда через некоторое время Майраль снова появился на сцене, он сиял от радости: я имела слабость написать ему, что в следующую ночь приму его в комнате нижнего этажа, выходящей в сад.

Муж мой отплыл после прибытия парижской почты, в полдень. Погода была прекрасная, стояли очень жаркие дни. Вечером я сказала, что лягу в спальне мужа, находившейся в нижнем этаже и выходившей в сад, чтобы не так страдать от страшной жары. В час ночи, после того, как я с величайшими предосторожностями открыла окно и ждала Майраля, за дверью раздался сильный шум. Это был мой муж, на полпути в Руайан он заметил, что его корабль спокойно поднимается вверх по Жиронде, направляясь в Бордо.

Войдя в спальню, дон Гутьерре совершенно не заметил моего ужасного волнения. Он похвалил меня за удачную мысль – переночевать в прохладной комнате – и лег рядом со мной.

Вообразите мою тревогу. На беду, была светлая, лунная ночь. Не прошло и часа, как я отчетливо увидела Майраля: он стоял у окна. После возвращения мужа я не догадалась закрыть выходившую в сад стеклянную дверь маленькой комнаты, расположенной рядом со спальней. Она была широко распахнута, так же как и дверь, которая вела из этой комнаты в спальню.

Тщетно пыталась я движением головы – это было все, что я могла себе позволить, находясь рядом со спавшим возле меня ревнивым мужем, – тщетно пыталась я дать понять Майралю, что с нами случилось несчастье. Я услыхала, как он входит в соседнюю комнатку, и вот он стоит возле кровати, с той стороны, где лежу я. Вообразите мой ужас: было светло как днем. К счастью, Майраль не произнес ни слова.

Я указала ему на спавшего рядом со мной мужа. Вдруг я увидела, что Майраль вынимает кинжал. Вне себя от страха я наполовину приподнялась; он нагнулся и сказал мне на ухо:

– Это ваш любовник, я понимаю, что пришел некстати. Впрочем, вам, очевидно, показалось забавным подшутить над бедным наездником. Так или иначе, но этому красавчику придется плохо.

– Это мой муж, – шепотом повторяла я ему и удерживала его руку изо всех сил.

– Ваш муж, который сегодня в полдень, у меня на глазах, сел на пароход, отходивший в Руайан? Неаполитанский прыгун не так глуп, чтобы этому поверить. Вставайте; мы поговорим с вами в соседней комнате, я этого требую! В противном случае я разбужу этого человека, и, быть может, тогда он назовет свое имя. Я сильнее, проворнее, я лучше вооружен и, несмотря на свою бедность, сумею доказать ему, что со мной шутки плохи. Я хочу быть вашим любовником, черт побери! Тогда в дураках останется он, а не я.

В эту минуту муж проснулся.

– Кто произнес здесь слово «любовник»? – вскричал он в тревоге.

Майраль, который шептал мне на ухо, держа меня в объятиях, вовремя заметил это неожиданное движение и успел нагнуться. Я же протянула руку, как будто голос мужа разбудил меня, и сказала ему несколько слов, которые вполне убедили Майраля в том, что это был мой муж. Дон Гутьерре решил, что ему это привиделось во сне, и заснул снова. Обнаженный кинжал Майраля все еще поблескивал в лучах луны, которые в этот момент отвесно падали на постель. Я обещала Майралю все, чего он желал. Он требовал, чтобы я прошла вместе с ним в соседнюю комнату.

– Хорошо, пусть это будет ваш муж, но мое положение от этого не становится менее глупым, – повторял он в гневе.

Наконец, пробыв у меня около часа, он ушел.

Поверите ли вы мне, сударь, если я скажу, что нелепое поведение Майраля почти открыло мне глаза, но ничуть не уменьшило моей любви к нему?

Муж никогда не бывал в обществе и почти не разлучался со мной. Устроить второе свидание, которое я клятвенно обещала подарить Майралю, было невероятно трудно.

Он писал мне письма, полные упреков; в театре он делал вид, что не смотрит на меня. В конце концов моя роковая любовь перешла все границы.