– Смертные, – вскричали Верховные Духи громче грома, – мы, в своей неисповедимой милости, подвиглись к состраданию вашими непрестанными стенаниями. Хладное тело в сей могиле воздохнет вновь дыханием жизни, коль скоро вы торжественно поклянетесь, что ни он, ни кто из его родных не станет мстить губителям, ибо воля великого Брани, чтобы убийцы также ожили.

– Клянемся, – воскликнули без колебаний оба мудреца, – что и волос не падет с их пропащих голов.

Едва отзвучали эти слова, Духи исчезли под раскаты десяти тысяч громов. Сгустилась непроглядная тьма, почва под ногами заходила ходуном, словно сотрясались земные недра. Когда же вновь засиял свет, старцы увидели маркиза, стоящего у мавзолея, и выходящих из леса лорда Эллрингтона и Монморанси.

Вечером после счастливой развязки Сидни рано удалился на покой вместе с дорогим его сердцу Артуром. Недолгое время они лежали, обсуждая последние волнующие происшествия, но маркиз наконец заснул. Тщетно Эдвард пытался следовать примеру товарища. Душа его пребывала в неизъяснимо приятном волнении, никакой силой он не склонил бы себя ко сну. Юноша встал и, подойдя к окну, залюбовался безмолвным спокойствием ночи. Луна и звезды сияли в небесах, чью глубокую чистую синеву изящно подчеркивали редкие жемчужные облачка, застывшие в пронизанной светом атмосфере. Зрелище это почти успокоило биение его сердца, когда дверь комнаты мягко отворилась.

– Эдвард, – сказал герцог, ибо вошедший был именно он, – час настал. Следуй за мной.

Сидни повиновался без звука. Они оставили замок и направились в Рощу слез. Ни шорох листа, ни вздох зефира не нарушал полнейшей тишины, пока они пересекали уединенный лес. Из тени нависших ветвей Эдвард и его вожатый вышли на прогалину. Перед ними неясно высилась гробница, подобно колоссу, наполовину скрытому непроницаемой тенью, наполовину залитому потоком лунных лучей. В пьедестале, или основании, виднелось нечто вроде двери. Они вошли, затем, преодолев длинную винтовую лестницу, оказались на широкой площадке, огражденной черными мраморными перилами. Посредине помещался стол из того же камня, поддерживаемый четырьмя резными опорами. На нем покоился гроб, накрытый пурпурной бархатной мантией, расшитой золотом, с изображением короны и герба. В ногах и возглавии гроба два золотых канделябра горели изумительно чистым и ярким пламенем. Герцог взял Эдварда за руку, подвел к столу и откинул край покрывала, чтобы видно было крышку гроба.

– Здесь лежит твой отец. Читай – и узнаешь, какого древа ты отпрыск.

Сидни наклонился, дрожа от страстного нетерпения. Слезы застилали глаза, когда он разбирал начертанные знаки: «Здесь почиет Фредерик Великий ^[30], герцог Йоркский, король Двенадцати. Пал, сражаясь в битве у Розендейлского холма 24 мая 1810 года. Деяния его не нуждаются в эпитафиях».

– Боже! – вскричал Сидни, падая в объятия герцога.

Он пришел в себя не сразу. Едва приоткрыв глаза, он произнес:

– Я спал, или это ослепительная явь?

– Это явь. Ты более не мистер Сидни, ты принц Эдвард Йоркский.

– Ради неба, молю вашу светлость разъяснить эту поразительную, эту неправдоподобную загадку.

– Не волнуйся, Эдвард, я все объясню. Твой прославленный отец, как тебе известно, высадился на брегах Африки с небольшим, но отважным отрядом из двенадцати человек. Он был встречен яростным отпором полуварваров-туземцев, однако почти при всяком столкновении разбивал их вопреки неизмеримому численному превосходству. Продолжая триумфальное наступление, Фредерик достиг гор Джебель-Кумр ^[31], где обитают джинны. Здесь он встал лагерем, и здесь произошло событие, главным образом касающееся тебя. Твой отец всегда выделял меня особым предпочтением, не по моим заслугам, но исключительно от природной доброты щедрого сердца. Во дни мира он называл меня другом, во время войны – правой рукой. Однажды, когда мы располагались в Джебель-Кумр, он пригласил меня на краткую прогулку с исследовательской целью. Мы вышли одни, без сопровождающих, и много часов блуждали в пугающе диких, необитаемых местах, возможно, никогда ранее не слышавших звука человеческих шагов. Когда солнце начало снижаться, мы вступили в довольно обширную лощину. Не стану скрывать, я испытывал близкое к страху чувство, когда стоял на дне и взирал снизу вверх на отвесные склоны, обступившие нас со всех сторон; тесное ущелье, через которое мы прошли, виделось отсюда узким просветом. Скалы громоздились на скалы, вздымаясь на высоту не менее тысячи футов. Синее небо словно возлежало на их недосягаемых вершинах, как будто спустилось вниз, в их раскрытые объятия. Мы замерли без движения и благоговейно созерцали грозную картину, когда сверху из скалы, на которую мы оба опирались, донесся жалобный стон и нежный голос на испанском языке взмолился о помощи. К счастью, мы понимали этот язык.

– Кто вы и что вы? – спросил Фредерик.

– Я пленница, – ответил голос, – и если вы смертные, небом заклинаю, избавьте меня от власти злого джинна, который похитил меня из моего отечества и держит в этой темной уединенной пещере.

Мы отступили на несколько шагов от скалы и попытались разглядеть какое-либо отверстие или дыру. Ни малейшей неровности, ни трещины не различалось, однако, на гладкой стене возвышающегося над нами мощного обрыва.

– Госпожа, – вопросил я, – по какому признаку узнаем мы скалу, в которой вы заключены?

– Вы меня не видите? – молвила она. – Я гляжу на вас через широкую щель в устье пещеры, которое завалено камнем.

– Здесь колдовство, – сказал Фредерик.

Не успел он договорить, как облик скалы изменился полностью. Она стала грубой и неровной, а с одной стороны широко зияло отверстие пещеры. Его загораживал огромный камень, но, пока мы гадали, как удалить это весомое препятствие, он внезапно сам выпал наружу, словно от толчка незримой руки, и с грохотом покатился вниз. Фредерик протянул мне свой мушкет.

– Стой здесь, Артур, – сказал он, – пока я узнаю, что за сокровище прячется в этой мрачной шкатулке.

Скала не была неприступной, так что я не стал предлагать ему помощь. Вскорости он вернулся с дамой, чья красота превосходила все, виденное мною как до, так и после. Она являла образец роскошной смуглой прелести, грациозного величия, свойственного уроженкам более солнечных широт, чем те, где располагается Британия. Дама пылко выражала благодарность своему отважному освободителю, а тот, как я отметил, вполне осознавал драгоценность этих изъявлений.

– Прекрасная дама, – молвил принц, – желаете ли вы отправиться со мною в мой лагерь, или есть какая-нибудь часть Африки, куда я мог бы вас сопровождать?

– Я пойду с вами, – ответила она, – и поспешим удалиться, ибо вечер близок, а на закате джинн непременно возвращается. Если он обнаружит вас… О, я трепещу при мысли, что может воспоследовать!

Мы вернулись в лагерь незадолго до полуночи. Твой отец приказал немедленно раскинуть шатер для дамы и распорядился приставить к ней для услуг шесть африканок, плененных в последней схватке.

Несколько часов все было тихо. Солдаты, разбуженные нашим появлением, вскоре вернулись к заслуженному отдыху, и каждый погрузился в забвение сна. И вдруг ужасающий рев, подобный которому могла бы издать труба, призывающая на Страшный суд, сотряс небо и землю. Все выскочили из постелей и бросились наружу. Мы увидели парящий над нашим лагерем огромный бесформенный образ, окруженный призрачным красным свечением, изрыгающий пламя из того места, где можно было предположить рот.

– Это джинн, – в ужасе вскричала дама, тоже пробудившаяся ото сна, и лишилась чувств. Фредерик подхватил ее, вручил заботам прислужниц и приказал отнести обратно в шатер.

– Самонадеянный смертный, – вскричал джинн, – прими кару за воровство!

Едва он произнес, вернее, провыл эти слова, как могучий меч сверкнул в ясном лунном сиянии. Чудовище трижды очертило им круг над своей головой, и каждый взмах сопровождался шумом, подобным смерчу. И вот, вскинув руку, он приготовился вычеркнуть твоего отца из числа живущих. В этот леденящий душу миг послышался голос, громкий и отчетливый, но нежный и сладостный. Он говорил: