– Приему чего? – удивился Гуров. – Антидепрессантов?

– Не чего, а какому! Вы же с Марией завтра едете к какой-то киношной шишке. У меня Наталья про это в светской хронике прочла.

Дорогое пальто, Dior, смокинг разом пронеслись у полковника в голове, и он вспомнил, как обещал жене сопровождать ее на большом светском мероприятии в узком кругу – приеме у всесильного кинопродюсера Григория Гузенко. Обещанный гостям изысканный ужин должен был ознаменовать собой начало съемок эпохальной картины о лагере уничтожения «Треблинка» под названием «Легкое дыхание». Картина должна была выйти на экраны к предстоящей годовщине Великой Победы.

Российское кино оживало после мрачной эпохи лихих девяностых, и продюсеры стремились снять эпохальную картину, мировой успех которой распахнет перед ними двери театра Долби в Лос-Анджелесе, и заветная золотая статуэтка «Оскар» окажется в их руках.

Телефон Гурова снова ожил. На сей раз это было не сообщение, а звонок.

– Похоже, кому-то предстоит долго извиняться, – опустил голову Крячко.

Гуров поднял трубку:

– Милая…

– Как мило! – Голос Марии жалил по проводам. – Прости, что беспокою тебя, пока ты спасаешь мир, Гуров, – она сделала паузу, чтобы он в полной мере оценил силу ее гнева, пылающего ровнее голубой газовой горелки, – но твоя жена собирается бороться с нацизмом, вступая в ряды армии сильнейших кинематографистов мира. И даже нанятые русским Вайнштейном – Григорием Гузенко – спецы из Голливуда не игнорируют приглашения на его мероприятия…

Гуров сморщился. Имя Григория Гузенко он в последние месяцы слышал от жены чаще собственного. Актриса, снимавшаяся у великих режиссеров, прима столичного театра, – и вдруг такая детская вера в дельца от кино, предложившего творческим людям вместо таланта деньги.

От этих мыслей сыщика отвлекло тяжелое дыхание в трубке. Жена отчитывала его, гневно вышагивая по беговой дорожке. Очевидно, злость придавала ей силы.

– Родная!.. – бессильно вздохнул сыщик, представив, как супруга сердито сжала спортивную бутылку с водой, в которой прыгали лимон и малина. – Тут массовое убийство…

– Более массовое, чем Холокост, Гуров? А в новостях ничего не было о шести миллионах убитых в Подмосковье! Ну, конечно, вы с Крячко, как всегда, знаете больше о судьбах Родины!.. – Она сделала глоток и проговорила уже спокойнее: – Стасу привет.

– Передам, – пообещал Гуров, подмигнув другу. Тот кивнул. – И конечно, у нас тут не Холокост, но тоже катастрофа…

– Катастрофа – это то, что ты забыл про званый ужин у Гузенко! – В ее голосе проступило отчаяние, стыд за которое вызвал новую волну гнева. – Я серьезно. Не мешай мне делать карьеру, Гуров. Мы с тобой, если помнишь, еще до свадьбы договорились: у нас в семье два первых номера… Я тебе не мешаю возиться с трупами, ты мне – с труппой.

Лев улыбнулся. Все-таки в Советском Союзе актерам давали прекрасное гуманитарное образование. Его жена, как и многие ее коллеги, блестяще владела языковой игрой.

– Ролан Быков, если я правильно помню байку, рассказанную кем-то из твоих приятелей, утверждал, что в семье два первых номера быть не может, – осторожно заметил он.

– И поплатился за это разводом с Лидией Князевой, о которой так говорил!.. – продолжила Мария с угрозой. – В общем, Гуров, ты со мной завтра едешь или нет?

– А куда ж я денусь? – Полковник обменялся тоскливым взглядом с Крячко. – Выдвигаю войска тебе навстречу сейчас же, – примирительно сказал полковник. – Объединяем армии на территории супружеской квартиры. И выступаем на рассвете…

– …по Новорижскому шоссе, – улыбнулась жена.

– Нуворишскому, – уточнил Гуров. – Чтобы предотвратить Холокост.

– Да ну тебя! Не высмеивай моих друзей! Наш дружный гадюшник может обидеться! И уйти в запой, как ты знаешь.

Увы, Гуров видел в весьма неприглядном и антиглянцевом состоянии многих коллег жены.

– Я буду в этом серпентарии как факир, который движется кобре в такт.

– А я слышала: кобру бьют флейтой, пока дрессируют.

– Ну, – Гуров почти чувствовал, как смокинг сковывает его, а галстук-бабочка душит сильнее удава, – мы же не в Индии.

Если бы он знал, до какой степени был неправ.

Гуров дремал в машине, которую хрупкая Мария непривычно уверенно вела по трассе «М-9». В салоне пахло ее любимыми духами «Just Women» от «Roberto Cavalli», в которых на фоне мелодии ароматов гардении и палисандра звучали мягкие, вечерние и апельсиновые ноты эфирного масла нероли.

Ее рыжие волосы, уложенные крупными голливудскими волнами, струились по хрупким плечам. Стройное тело мерцало в расшитом тысячей пайеток и искрящемся, как розовое шампанское, платье от «Dior». От фарфоровой кожи исходило легкое сияние – результат фирменного бьюти-секрета Марии Строевой, смешивавшей гидролат розмарина с розовым шиммером.

Покрытое их дымкой тело, казалось, ловило, принимало в себя каждый доступный луч света и отражало его, подобно жемчужно-лиловой чешуе креветочной рыбы. Глядя на жену, Гуров еще больше верил, что Мария и впрямь речная русалка, поднявшаяся из воды и представшая перед смертным на границе сна и яви, что совсем призрачна долгими августовскими ночами и обретает силу с первым прозрачным рассветом августа, когда трава вдоль тропы к месту рыбалки зябко мокра и горчит, а в бело-голубом небе уже звучит мелодия холода и растворена высокая синева сентября.

Сыщик улыбнулся, подумав, как многого он не знал до встречи с ней. Что горло лучше всего лечить керосином. Что балерины маскируют брови обычным мылом, а модели укладывают их лаком. Что вазелин делает лицо молодым за ночь. Что кофейный скраб делает загар долговечнее, а оливковое масло – подчеркивает. Что бывают сухой и твердый шампунь. Все эти женские хитрости, как стальные чешуйки кольчуги, составляли доспех жены. Словно она была не актрисой столичного театра, а амазонкой, чьим оружием была красота. И, судя по тому, сколько усилий Мария приложила, собираясь на званый ужин у продюсера Гузенко, Гуров понимал, что они едут на битву тщеславий и жена боится встречи с соперниками и прежде всего соперницами.

– Красивые пруды, – заметил Лев, чтобы разрядить атмосферу. Он надеялся, что идиллический пейзаж с тихой водой, окруженной плакучими ивами, отвлечет жену.

– Гуров, я тебя умоляю! – Мария цинично закатила глаза, но, улыбнувшись его заботливой затее, остановила автомобиль.

Они спустились к пруду, в котором сияло пойманное утреннее солнце. За холмом открывался вид на неказистую деревеньку.

– Вот, – Мария кивнула в сторону покосившихся деревянных домов, – настоящее Подмосковье. А не эти, – она обвела презрительным взглядом пруд с ивами, – декорации. Чувствую себя здесь балериной из «Стойкого оловянного солдатика».

Она подошла к изящной скамейке на берегу и устало опустилась на нее. Лесная нимфа, уставшая прятаться от охотившегося на нее безумного короля и готовая выдать себя.

– Хочу жить так. – Жена кивнула на людей, пришедших к пруду.

Молодая женщина в майке с группой «Ария», шортах из обрезанных джинсов и стоптанных сланцах, воровато озираясь, вкатила на пригорок коляску с трехлетней девочкой. Маленькая дикарка со спутанными черными волосами, в слишком длинном платье, торопливо вылезла из своего транспорта, хищно оглядев разбросанные в небольшой песочнице формочки для песка.

В них печально играл мальчик постарше в аккуратном костюмчике, за движениями которого неустанно следила, то и дело с неохотой отрываясь от книги, няня. Незваные гости из деревни явно казались ей лишними на «господском» пляже. Большее беспокойство у нее, очевидно, вызывал только сидящий на одной из лавок бомжеватый старик. Загорелый, неопрятный, небритый, он насмешливо поглядывал в сторону молодой мамы с коляской:

– Куда ж ты с таким рылом, – он икнул, – в коттеджный… в смысле, калашный ряд?

– Калаш, – угрожающе прошипела женщина, – сейчас бы не помешал…

Оппонент присмирел и демонстративно уставился на детей. К еще большему ужасу и без того забывшей про чтение няни.