— Фёдор Борисович, — остановил меня Филарет уже у двери. — Богом молю, Мишаню моего не оставь!

— Я в своей грамотке тебе в том слово дал, — оглянулся я. — А слово своё я держу. Если иезуиты сразу со зла твоего сына не убили, выкуплю. Он, после того, как ты в сибирских лесах затеряешься, им без надобности станет. К тому же я за своё вчерашнее спасение и тебе немного обязан, отче, — решил я морально добить своего врага.

— Это как?

— А помнишь Ваську Сицкого, которого ты ко мне в Ярославле подослал? Ты подослал, не отнекивайся! — повысил я голос. — Меня тогда Семён, ближник мой, спас, от воровской стрелы заслонив. Так вот, с тех пор Никифор постоянно как в город какой въезжаем, всё время головой по сторонам вертит да на окна и крыши посматривает. Очень уж он в тот раз расстроился, что вора не углядел, — я зло усмехнулся и коротко бросил: — Зато в этот раз и злодея вовремя увидел, и меня из-под пули вывел. Так-то!

Возвращаясь во дворец, я утонул в людской пучине, захлестнувшей собою весь Кремль. Каждый считал своим долгом во всё горло проорать здравницу спасшемуся царю-батюшке, протиснуться как можно ближе, дотянуться хотя бы до края одежды. Пришлось, добравшись до Красного крыльца, устроить импровизированный «митинг», толкнув небольшую речь, а затем приказать открыть царские кладовые. Пусть празднуют, раз так моему спасению рады. Лишь бы подальше от Кремля. Для того и бочки с медовухой в сторону Замоскворечья повезли.

Впрочем, во дворце было не легче. Дворецкий Иван Годунов уже и на пир всех, кого только можно созвал, искренне удивившись на втык, что получил за свою самодеятельность. Нет, так-то я инициативу приветствую, но только не в том случае, когда энтузиазм инициатора через край перехлёстывать начинает. Понятно, что все рады, понятно, что восторга полные штаны, но не с самого же утра пировать начинать?

Как итог, пришлось все запланированные мероприятия сдвигать на вечер и завтрашний день. Я даже от пришедших с докладом Лызлова с Куракиным отмахнулся. Разве что князя Михаила всё же нашёл время навестить.

— Государь.

— Лежи, Михайло, — остановил я начавшего была подниматься с постели князя. — Нельзя тебе покуда вставать. Покой нужен. А где лекарь? — оглянулся я на склонившихся в поклоне Ксению и княгиню Елену.

— В Воробьёво уехал, — ответила сестра. — Порошки какие-то взять.

— Да полегчало мне уже, Фёдор Борисович! — попытался протестовать князь. — Дозволь подняться. Что тут со мной как с немощным обращаются?

— Лекарь сказал, нельзя тебе вставать, Миша! — отрезала Елена, сурово поджав губы. — Вот и лежи, не гневи Господа. И так чудом со смертушкой разминулся.

«Вот оно! Вот на это иезуиты с Сигизмундом и рассчитывали!» — хмыкнул я, наблюдая за Скопином-Шуйским. Тот после слов матери покорно откинулся на подушку, не решившись перечить. — «Княгиня Елена — женщина суровая и влияние на сына пока ещё не утратила. Допросить бы. Нельзя. Если её участие вскроется, простой ссылкой не отделаешься. Меня просто не поймут. И с Михаилом, после случившегося, большой близости уже не будет. Не простит он мне казни матери. Не в мыслях, так в душе не простит».

— Погости у меня ещё пару дней, Михаил Васильевич. А после я тебя самолично в твой терем провожу.

— Честь великая, государь! — вновь поклонились мне женщины

Ага, немалая. Вот только не обессудь, Елена Петровна, а будущем я из твоих рук ничего не возьму. Оно, конечно и так за мой стол ничего без проверки не попадает. Никифор всех стольников и чашников в кулаке держит. Но лучше и самому поберечься.

За дверью завозились.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. — На пир идти пора. Вон бояре за дверью стоят, не терпится им. Выздоравливай, князь.

Я вышел к толпе придворных, вновь мысленно проклиная ретивого дворецкого. И отменить этот треклятый пир никак нельзя. Вон, общество в предвкушении замерло.

Ну, что же, значит, завтра. Всё решится завтра.

— Вот ты, где, князь! Морем любуешься? А я тебя по всему Азову ищу!

Георгий Саакадзе едва заметно поморщился, проклиная в душе прилипчивого шведа. Вот же привязался⁈ Что твой репей! Опять на очередную пирушку звать будет. Всё же зря он с этими пьяницами вместе до Москвы добираться согласился. Завтра выезжать, а бывший валашский господарь уже с раннего утра лыка не вяжет. И Подопригора, наверняка, где-то местным вином накачивается. Третий день гуляют. Вот какие из них попутчики? Правда, насчёт царского генерала азовский воевода твёрдо пообещал, что завтра утром Яким трезвым будет. Мол, это на отдыхе, Подопригора в страшный загул уйти может, а в походе в сторону чарки и не глянет. Иное дело, швед. Для того уже и место в одной из обозных телег приготовлено.

— Прощаюсь, — с горечью ответил Великий Моурави, повернувшись спиной к синеющей вдалеке морской глади. — Где-то там волны этого моря у грузинского берега плещутся. Вернусь ли когда?

— Вместе вернёмся! — положил руку на плечо, заверил грузина Густав. — Мне вот тоже Валахию бросить пришлось и княжество своё в Крыму тоже, — дыхнул он перегаром в лицо Георгию. — А всё турки, чтобы им всем в аду гореть! Я уже и римского папу на них натравил, и своего друга Фёдора уговорил на Крым походом пойти, а им всё неймётся! Ну, ничего! Вот соберёмся с силами и в следующем году обратно сюда вернёмся. Сначала мои княжества на Дунае и в Крыму отобьём, потом из твоего царства турок прогоним. А Фёдор нам поможет!

— В Картли нет турок, — привычно процедил Саакадзе. Он уже понял, что что-то объяснять шведу было просто бесполезно. Тот его не слышал, находясь в плену подогретых вином фантазий. — Там персы.

— И персов прогоним! — залихватски рубанул воздух рукой бывший господарь Валахии. — Нас с царём все боятся!

Саакадзе вновь поморщился. Разве можно так пить? Нет, он, как и всякий грузин, понимает толк в вине. Но меру всё же знать нужно. Не каждый же день пировать?

Шведский принц его откровенно раздражал: навязчивый, бесцеремонный, хвастливый. Болван, которых с избытком хватало при дворе царя Лаурсаба. И если бы не желание заручиться поддержкой генерала Подопригоры, который, как намекнул ему азовский воевода Никита Аладьин, был одним из ближников русского царя, Георгий в Азове бы не задержался. А теперь приходилось терпеть. В конце концов, он всего лишь изгнанник, что едва спасся бегством от неминуемой гибели. И обещанное хитрым дьяком-московитом царское покровительство может легко забыться, когда перед тобой вместо знаменитого полководца стоит жалкий изгнанник.

Моурави ещё больше помрачнел, вспоминая события минувшего года. Всё произошло именно так, как он с самого начала и предсказывал. Война, от ввязывания в которую, он предостерегал картлийского и кахетинского царей, не принесла грузинам ничего. На их долю выпали лишь кровопролитные сражения, а плодами общей победы над слабеющей Османской империей воспользовались другие.

Русский царь полностью разорил Крымское ханство, подорвав мощь своего заклятого врага и вывезя с полуострова баснословную добычу, а персидский шах окончательно утвердил свою власть в Армении и княжестве Самце-Саатабаго. Грузинскими клинками утвердил! И сейчас тот протягивал загребущие руки уже к трём грузинским царствам, столкнув их для начала в братоубийственной войне.

И всё, чего смог добиться Великий Моурави, так это того, что недруги донесли его слова до Аббаса и грозный шах потребовал, чтобы мятежного полководца доставили на расправу к нему.

И он оказался в один…

Оба царя тут же предали своего полководца, вступив в заговор, а Лаурсаб к тому же сразу отказался от обещания жениться на его дочери. Георгию сообщили о готовящемся заговоре, целью которого было его пленение и отправка для казни к персидскому шаху. Сил, чтобы дать достойный отпор царям-заговорщикам у Саакидзе не было. Да и не хотел он затевать ещё одну междоусобную войну накануне персидского вторжения.

Оставалось одно, бежать. Но куда? В Персии его ждали суд и палач, против Турции он только что воевал и надеяться на снисходительность султана не приходилось, а имеретский царь Георгий и себя то толком не мог защитить, с трудом отбиваясь от натиска объединённого войска Картли и Кахетии. Оставалась лишь одна дорога, на Север, на поклон к набирающему силы русскому царю.