Я застонал от резкой боли, прохрипел, с трудом сдерживая ругательства: — Идиот! А если у меня позвоночник сломан?

И тут же успокаиваю сам себя. Нет, не сломан. Хрен бы я тогда на ногах устоял. Да и остальные части тела вроде бы слушаются.

— Где он⁈

— Порубили, государь, — Никифора продолжало трясти, взгляд дикий, на разом посеревшем лице и кровинки не видно. — Бешеный какой-то! Так к тебе рвался, насилу остановили. Три стремянных полегли и кошевой.

— Что, кошевой⁈ — забыв о собственной боли, ковыляю мимо мёртвого метателя булавы (всего пары метров, чтобы до меня добраться, не хватило, козлине), перешагиваю через тело затоптанного в битве янычара, опускаюсь на колени рядом с другом.

Мёртв. Погиб удалой атаман, встав на пути убийцы, изо всех сил рвущегося к другу. Не раздумывая разменял свою жизнь на мою. И мне его не вернуть.

Я с трудом поднялся, еле сдерживая набухающие в глазах слёзы, зло зыркнул на обступивших со всех сторон казаков и стремянных, вернулся к моему несостоявшемуся убийце.

— Тот самый, что в снежной крепости с нами бился, — пробурчал в спину Никифор.

— Вижу. Выходит, всё же пересеклись наши с ним дорожки. Сам меня сыскал, — я сплюнул кровавым сгустком себе под ноги, замер, прислушиваясь в болевым ощущениям в собственном теле (мне только внутреннего кровоизлияния для полного счастья не хватало. Здесь порванные внутренние органы лечить не умеют), приказал, не терпящим возражений голосом: — На куски порезать и собакам эту тварь скормить. Пусть в аду горит.

— Как повелишь, Фёдор Борисович.

— Так и повелю, — сам не зная зачем, подтвердил я свой приказ. — Собирай стремянных, Никифор. Сам теперь отряд поведёшь. Сам и смотри, кому больше всего подмога нужна. Нам бы до прихода князя Дмитрия продержаться. Придёт же он когда-нибудь? — с горечью вопросил я: — А я здесь, рядом с другом посижу.

— Государь!

— Ступай, кому говорят? — зло прохрипел я, повысив голос. — Битва ещё не закончена! Прорвутся, басурмане, все сгинем.

— Вот и не стало с нами Данилы Порохни? — подошёл ко мне Евстафий Корч. — Добрый был атаман, удачливый. И кого теперь товарищи в кошевые выкликнут?

Я замер, оглянулся на старика, мысленно выругался, только сейчас осознав, что потерял не только друга, но и верного товарища, благодаря поддержке которого и смог в своей войне с крымским ханом опереться на запорожцев. Как теперь с ними сложатся отношения дальше, оставалось только гадать.

— Здрав будь, Борис Тимофеевич! — лицо Матвея Лызлова лучилось неподдельной радостью. — Честь-то какая! Проходи в дом, гость дорогой. Стол давно накрыт. Заждался я тебя.

Грязной скептически улыбнулся, явно не веря показному радушию главы тайного приказа, но в терем вошёл, проследовав вслед за хозяином в повалушу (обеденный зал). Длинный, накрытый дорогой скатертью стол ломился от всевозможных яств и закусок. Борис размашисто перекрестился на красный угол, покосился в сторону двух дюжих челядинцев безмолвными тенями застывшими у стены, сел в кресло рядом с окольничим.

— Эко ты расстарался, Матвей Поликарпович. Тут с полсотни воинов накормить снеди (еды) хватит. Или ты ещё кого в гости ждёшь?

— Да кого ещё мне ждать? — Лызлов собственноручно разлил медовуху по кубкам. — Один у меня гость сегодня в доме, но зато какой!

— Брось славословить, Матвей, — скривился Грязной. — Если бы я к тебе в гости в ту пору приехал, когда ты при батюшке в холопах ходил, то была бы честь. А теперь уже мне тебе впору поклоны бить. Лучше прямо скажи; зачем звал?

— За государя, — не став торопиться с ответом, провозгласил тост Матвей. — Чтобы одолел царь-батюшка супостатов и вскорости обратно с победой вернулся.

— За государя.

Мужчины, выпив, принялись за еду, искоса посматривая друг на друга. Грязной мысленно чертыхался, кляня про себя всесильного главу тайного приказа. Понятно же, что не пировать тот его позвал. После головокружительного взлёта бывшего холопа к самому подножью царского трона, тот с Грязными вёл себя подчёркнуто корректно. Вроде и вражды не выказывал, но и в друзья к братьям не набивался. И тут неожиданное приглашение в гости, да ещё одного, с явным намёком на беседу с глазу на глаз. Так чего тянуть?

— Жениться я хочу, — неожиданно признался Лызлов, отложив в сторону полуобглоданное гусиное крылышко. — А то вон даже гостя хлебом-солью встретить некому. Тоска.

— То дело доброе, — опешил от неожиданности боярин, едва не подавившись осетриной. От предстоящего разговора он ожидал чего угодно, но только не заявления Матвея о намерении покончить с холостяцкой жизнью. — Будет кому за хозяйством следить. Наследник опять же нужен. А кого сватать собираешься, Матвей Поликарпыч?

— На Евдокии, дочери боярина Морозова, — не сводя внимательного взгляда с гостя, заявил Лызлов. — Людишки сказывают, первая красавица на Москве. И батюшка её, Василий Петрович, человек богатый и у государя в чести. Чем не невеста? — Матвей, сделал паузу, продолжая резать глазами боярина и, не дождавшись ответа на вопрос, продолжил: — А ещё людишки сказывают, что на смотре невест государю Авдотья понравилась и если бы не сёстры его, царевна Ксения да Анастасия Малая, что за свою подругу, Марию Симагину шибко ратовали, ещё неизвестно, кого бы Фёдор Борисович в невесты выбрал. Что Борис, — склонился глава тайного приказа над столом. — На то у вас с Морозовым и расчёт был: царицу в монастырь, а Фёдора на Авдотье женить?

— О чём ты, Матвей Поликарпович? — с трудом выдавил вопрос Грязной.

— Сам знаешь о чём! — жёстко припечатал Лызлов, хищно оскалившись. — Думаешь я не ведаю, кто царице о её бесплодии нашёптывал да в монастырь уйти подстричься подбивал. Я думал ты умнее, боярин, — Матвей откинувшись на спинку кресла, сложил руки на груди. — Не в деда пошёл. Своей головы не жалеешь, жену бы пожалел. Она на сносях у тебя, рожать скоро. А за такое её на дыбу да язык урезать. Сядь!

Вскочивший из-за стола Грязной замер, почувствовав на своих плечах руки челядинцев. Молодой боярин заскрипел зубами, с трудом сдерживая накатившее бешенство, но всё же сел, осознавая бесперспективность борьбы. Он в доме Лызлова. Даже если этих двоих одолеть сумеет, наверняка за дверью ещё холопы затаились; только сигнала ждут.

— Ты на меня, Борис Тимофеевич, волком не смотри. Не враг я тебе, — Лызлов вновь потянулся к кувшину с медовухой. — И то добро, что от деда твоего и батюшки видел, помню. Иначе мы бы с тобой не здесь пировали, а в пыточной разговоры вели. И Ирину твою я трогать не собираюсь. Вот только о чём ты думал, когда её такие речи с царицей вести надоумил? До государя уже дошло. Уезжая, сыск велел учинить.

— Обида меня взяла, — немного успокоившись, заявил Борис. — Царь деду обещал, что Грязные рядом с троном стоять будут. С самого начала с ним был. Всех воров одолеть помог. А как умер дед и всё; кончилась государева милость. сейчас другие в чести: Скопин-Шуйский, Пожарский, Куракины, Минин и ты вон ещё. А нас с братом на задворки оттёрли. Василия в Казань на воеводство услали, меня захудалым приказом ведать поставили.

— А царица тут причём? — пригубил из своего кубка Матвей.

— А она деда сразу невзлюбила. Вот вместе с Ксенией царю на наш род и нашёптывает. С Авдотьей в царицах по-другому бы стало.

— Дурак! — припечатал глава тайного приказа. — И что мне теперь делать?

— А то как сам решишь, Матвей Поликарпович, — понизил голос до шёпота Грязной. — Тебе ведь тоже союзники в борьбе за место у трона нужны. Если позволишь, то как только Ирина родит, я её в Лавру Господу за то помолиться отвезу. Там вместе с ребёнком в ноги Марии упадёт да в том, что без ума языком молола, повинится. Простит царица и царь сильно гневаться не будет. А мы с братом сей услуги тебе не забудем.

Ишь ты, не забудут они. Конечно, не забудете; на то и расчёт был. Теперь Грязные под его рукой ходить будут. Далеко не первый, но самый влиятельный род из тех, что теперь будут зависеть от него. И самое смешное, что эти дуралеи сами головы в петлю сунули, эту бестолковую возню вокруг царицы затеяв. Вон как Бориска заискивающе в глаза заглядывает. От грозного, разгневанного боярина и следа не осталось. Нужно теперь его ещё сильнее напугать, чтобы место своё знал и даже мысли при случае на сторону тех же Куракиных переметнутся не было.