— Кто это, Федя? — оглянулась Мария, так и не сев в возок. Она побледнела, по-видимому, уловив моё беспокойство, сжала побелевшими пальцами золотую брошь на груди.
— Сейчас узнаем, — проворчал я в ответ.
— Государь, — заблажил гонец, рухнув с коня на колени. — Моя госпожа, княгиня Елена Петровна к тебе с радостной вестью послала. Сестра твоя, княгиня Ксения, родила!
— Родила⁈ Кого⁈
— Мальчика, царь-батюшка, — холоп поднял голову, захлёбываясь словами. — Наследника!
Я мысленно выдохнул, кляня собственную мнительность. У меня племянник родился, а я тут сам себе жути нагоняю. Хотя, конечно, небольшой дисбаланс рождение сына у князя Скопина-Шуйского в устойчивость нынешней государственной системы внесло.
До этого момента официально наследницей трона считалась моя сестра, Ксения. Русь, не Франция, здесь женщинам наследовать трон не возбраняется. И хотя исторических прецедентов такого наследования до сих пор не было, но в политических раскладах такая возможность учитывалась. К примеру, мою же тётку, Ирину Годунову, после смерти мужа, царя Фёдора Иоановича, хотели на царство возвести. Другое дело, что она от этой чести отказалась, но хотели же!
А ещё можно вспомнить бывшую ливонскую королеву Марию, дочь князя Владимира Старицкого. После смерти Ивана Грозного вдова короля Магнуса, влачившая вместе с дочерью полунищенское существование в Рижском замке, неожиданно в случае смерти бездетного Фёдора Ивановича, стала первой в очереди на московский престол (права на трон Дмитрия Углицкого, в связи с непризнанием церковью брака его матери Марии Нагой с Иваном Грозным, были крайне сомнительны). Не даром мой батюшка тут же развил бурную деятельность по возвращению Марии на Родину и, выманив, через два года заточил вместе с дочерью в монастырь. Дочка, Евдокия, кстати, давно умерла, а сама Мария до сих пор в Новодевичьем монастыре живёт.
Я даже хотел её на свою свадьбу с Машкой позвать, но передумал. Зачем старые раны бередить? Она же весь мой род ненавидеть должна. Просто выделил монастырю средства на безбедное содержание инокини Марфы и игумье велел послабления бывшей королеве оказывать. Пусть в достатке свой век доживает. Не соперник она мне теперь. Впрочем, как и бывший великий князь всея Руси Симеон Бекбулатович. Того, я ещё полтора года назад, сразу после свадьбы, повелел с Соловков в Кирилло-Белозёрский монастырь вернуть.
Не дело над женщинами и слепыми стариками измываться.
Но вернёмся к нашим баранам. Теперь, с рождением мальчика сестра отодвигалась на второй план и наследником престола я провозглашу её сына. А значит, теряет права на престол и князь Скопин-Шуйский. Нет, понятно, случись со мной что, он всё равно будет править при малолетнем сыне, став регентом. Но регент, не царь, его и подвинуть можно попробовать.
Вон Иван Грозный, умирая, при своём сыне, Фёдоре, целый регентский совет из пяти бояр назначил. И что в итоге? Четверых из этого состава мой батюшка лесом послал, сосредоточив в своих руках всю полноту власти. И мать царя-младенца можно в сторонку отодвинуть. Мария Глинская об этом много чего могла бы рассказать.
Но это уже проблемы князя Михаила. Мне в наследниках что Ксения, что её новорождённый сын, большой разницы нет. И в том, и в другом случае, всё на Скопина-Шуйского завязано. А от него я удара в спину не жду. И теперь я только порадоваться за свою сестру могу. Хотя…
Я бросил нечаянный взгляд в сторону побледневшей царицы. Стоит соляным столбом, глазами на гонца моргает и по всему видно, что на честном слове держится, чтобы не разреветься.
— Ты чего, Маша? Экая радость, а на тебе лица нет! — краем глаза замечаю, как рынды начали оттеснять столпившихся царедворцев от возка, расширяя вокруг нас пустое пространство. Молодец, Никифор! Нечего тут всяким в такие моменты поблизости ошиваться. Начнут потом сплетни разносить. — Если ты печалишься о том, что в поход ухожу, то понапрасну. К зиме, если Бог даст, вернусь.
— Я не о том печалюсь, — шмыгнула носом жена. — Знаю, что вернёшься. Я о том молится денно и нощно буду!
— А о чём тогда? — уже начал догадываться я.
— Жениться тебе снова нужно, Феденька, а меня бесплодную в монастырь отправлять! Вон Ксения и годами старше, а сына князю Михаилу родила. А тебе тем паче наследник нужен. И Машка Грязная мне намедни по секрету сказала, что в тягости. Одна я, словно проклята, пустая хожу! Ты царь, а не князь какой или боярин! Если царица родить не может, нужно её со двора гнать. Как великий князь Василий Иванович со своей женой Соломонией Сабуровой поступил.
— Так он к тому времени уже двадцать лет на ней был женат, — опешил от неожиданности я. — А мы всего полтора года как вместе живём. Нашла с чем сравнивать!
— Зато, сказывают, Иван Васильевич своего сына царевича Ивана с Евдокией Сабуровой уже через год развёл.
— Иван Васильевич, — начал было я отповедь и осёкся, подозрительно уставившись на жену. Увлечения историей я за своей женой раньше не замечал. От слова «совсем». Откуда, спрашивается, такая осведомлённость?
— Это кто же тебе сказывает, а? — зло поинтересовался я, но, увидев упрямое выражение появившееся на лице царицы, мысленно махнул рукой. Времени просто нет, правду из неё выколачивать. Ладно. Сегодня же повелю Лызлову сыск начать. Вокруг Марии не так много народу крутится. Он этих шептунов быстро выявит. — Ладно. Ехать пора, — я обнял жену, поцеловал, прошептал губами прямо в ухо: — Эти глупости ты из головы выброси. Я тебя люблю и другая мне не нужна. Вернусь из похода, всерьёз рождением сына займёмся. И знай, тот кто тебе о монастыре нашёптывает, то враг наш тайный. Он не только тебе, но и мне зла желает. Завтра в Троицу Матвей Лызлов прискачет. Расскажешь ему всё? Обещаешь?
Мария кивнула, изо всех сил сдерживая так и не пролившиеся слёзы.
— Тогда с Богом, — открыл я дверцу возка. — Помолись за меня.
* * *
— Милости просим, государь, — сдержанно поклонился Кеплер, помахав широкополой шляпой. — Большая честь принимать ваше величество в стенах нашего университета.
Я кивнул ректору, с лёгкой грустью рассматривая жиденькую шеренгу выстроившихся перед входом в здание преподавателей и студентов. Скромненько пока всё. И на качественном, и на количественном уровне скромненько. Впрочем, на быстрый прорыв в этом деле я и не рассчитывал, а потому и горячки пороть не стал. Сейчас главное фундамент, прочную основу будущего локомотива русской науки и просвещения заложить. И эта основа сейчас передо мной стоит; глазами царя-батюшку поедает.
Собственно говоря, из более-менее известных учёных этой эпохи я к себе на службу (кроме профессорского звания, все преподаватели получали придворный чин) почти никого не переманил. Исключением стали голландский математик Адриан ван Ромен и французский доктор и химик Жан Рэ. Первого я сумел переманить у Яна Замойского, обещавшего честолюбивому голландцу должность при польском дворе. Аналогичная придворная должность, дворянство и вдвое превышающее обещанное польским магнатом жалованье, убедили ван Ромена перебраться чуть дальше на Восток. Второй, вынужденный довольствоваться скромной медицинской практикой в небольшом городке Ле-Бюге, согласился лишь после обещания щедро профинансировать его опыты.
Плюс, благодаря Кеплеру, удалось заманить ещё двух довольно именитых преподавателей: грека Иоанниса Димисианоса и немца Михаэля Мёстлина. Но эти двое приехали лишь на год, наладить учебный процесс, и этим летом уже уезжали обратно.
Ну, и пусть. Их отъезд тоже вписывался в план. Я обоим учёным щедро заплачу, как заплатил уже уехавшему в прошлом году обратно в Англию Роберту Фладду. Думается известие о том, что вернувшиеся из дикой Московии учёные, хорошо заработали и при этом них там никто «не съел», заставит кое-кого из их коллег задуматься. Только в следующий раз контракт меньше чем на пять лет, я ни с кем из них подписывать не собираюсь.
Остальные места на кафедрах, не считая богословского факультета, отданного на откуп митрополиту Феодосию, заняли мало известные педагоги, рекомендованные опять же Кеплером. Можно разве что отметить молодого Ричарда Нортвуда, ещё не успевшего обратить на себя внимание компании Бермудских островов. Пусть лучше для меня свой подводный колокол изготовит, а заодно геодезию с картографией преподаёт.
