Я моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Секретарь? Молодой? Я хотел было возразить, что он слегка ошибся, мне семьдесят пять лет и я профессор, но что-то меня остановило. И насчет прихода ротмистра… так ведь старые воинские звания после революции отменили! Что вообще происходит?
Голова соображала еще с трудом. Мысли текли, как густой кисель.
Молодой врач негромко произнёс, глядя на толстяка:
— Алексей Сергеевич, с ним всё хорошо. Вероятно, просто нервное истощение. Недостаток сна. И питается на ходу.
— Паша! — рявкнул толстый так, что все вздрогнули. — Я и без тебя прекрасно знаю, отчего такое бывает! Когда захочу узнать, что ты думаешь — спрошу!
Павел — так, значит, звали его — смущённо потупился, но на его лице не появилось ни обиды, ни страха. Похоже, к такому обращению он привык.
Человек с перебитым носом подался вперёд, услужливо глядя на толстого:
— Если бы не заметил, что Вадим, выйдя из дверей, закачался, и не подхватил его — он бы скатился по лестнице и переломал бы себе все кости! Повезло, что я рядом оказался!
Ага, Вадим, автоматически отметил я. Правильно назвал мое имя.
Хотя злодейка-интуиция подсказывала, что это просто совпадение.
Павел протянул мне стакан воды. Я взял его и жадно выпил, чувствуя, как у меня пересохло горло. Вода была холодной, с привкусом железа. Такую воду я пил в детстве, у бабушки в коммуналке на Васильевском.
— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Павел.
— Нормально, — ответил я и сам удивился своему голосу. Он был другим. Это голос молодого человека, лет двадцати пяти или около того.
Я огляделся. Мы находились на широкой лестничной площадке. Лестница была великолепна — настоящий петербургский модерн, с коваными перилами, с мраморными ступенями, потертыми от шагов. В высокое окно падал тусклый дневной свет, и я узнал его — петербургский, серый, будто процеженный через несколько слоёв тумана.
Я опустил взгляд на себя. На мне сюртук, брюки… одежда начала двадцатого века. Откуда она⁈ А потом я поднял руку, чтобы потереть лицо — и замер.
Рука — не моя. То есть она двигалась, когда я этого хотел, она чувствовала всё, к чему прикасалась, но это была не моя рука, а молодая. Рука двадцатилетнего человека.
Сердце забилось быстрее. Я заставил себя дышать ровно. Полвека в медицине научили меня контролировать себя в любых ситуациях.
Хотя к такому не готовился.
Я умер, понял я. Умер там, в двадцать первом веке, за операционным столом. Но почему-то оказался здесь. В Петербурге. В начале двадцатого века, до революции. В теле молодого человека, тоже по имени Вадим, который работает медицинским секретарём у этого жирного хама. Первоначальный владелец тела, получается, мертв.
Первым порывом было рассказать обо всём, объяснить, что произошло, но я тут же спохватился. Кому рассказать? Этим людям? Что я им скажу? Что я — пришелец из будущего? Что не так давно оперировал при помощи лазерного скальпеля⁈
На костёр меня, конечно, не отправят — времена инквизиции давно прошли. Но в психиатрическую больницу — запросто. А мне туда точно не надо.
Чем, кстати, в эти времена лечат душевнобольных? Я напряг память. Курсы истории психиатрии были очень давно, но кое-что мозг безрадостно вспомнил. Принудительная фиксация. Холодные ванны — чуть ли не ледяные, часами. Электросудорожная терапия в самом варварском её виде. Изоляция. А ещё бромиды, хлоралгидрат, опиаты. Полный набор удовольствий.
Нет. Определённо нет. Молчи, Вадим, молчи. Молчи и притворяйся. Если вдруг решишь, что тебе в жизни не хватает очень специфического садомазо — тогда вперед. А сейчас, пожалуй, не надо.
— Ходить можешь? — грубо спросил толстый, Алексей Сергеевич. — Если можешь — иди на своё место! Повторяю, сейчас придёт ко мне пациент! И он должен заплатить за приём! Если ты не встанешь, я вычту половину из твоего жалования!
Он зашел в дверь, дворник и похожий на бандита спустились вниз по лестнице. Со мной остался один Павел.
Я поднялся. Ноги держали. Они были молодыми, крепкими. Голова, однако, еще мутная. Мысли по-прежнему текли медленно, неспешно, в разные стороны, и указать им направление получалось с трудом. Павел осторожно поддержал меня под локоть. Интересно, кем он работает? Тоже у этого борова? Вероятно, его ассистент или младший коллега.
Я шагнул к двери — огромной, тяжёлой, из тёмного дуба, с бронзовой табличкой.
Врачъ Извѣковъ Алексѣй Сергѣевичъ. Пріемъ: отъ 10 до 12 час., отъ 4 до 7 час. Телефонъ № 3478.
Как все серьёзно. Судя по лестнице, по этой двери и табличке, Извеков был не просто врачом, а врачом очень успешным и богатым. Частная практика в шикарном доме на хорошей улице. Телефон в те годы роскошь, это я знал.
А я — его молодой секретарь Вадим. Пока без фамилии, без прошлого, с туманным будущим.
Вот так закинула судьба!
Я сделал выдох и приоткрыл дверь.
За ней было темновато. Пахло воском, кожей, одеколоном и чем-то медицинским — карболкой, что ли. Различались лишь смутные очертания мебели.
Ладно, подумал я. Будем разбираться.
* * *
От автора:
Периодически в конце глав я буду выкладывать рисунки, схемы, газетные заметки и прочее для иллюстрации романа и чтобы показать атмосферу Петербурга начала 20 века. Будут и подобные объявления, очень характерные для того времени)
Глава 2
Павел прошел впереди меня, зажег свет и скрылся в недрах квартиры.
А я замер, не решаясь двинуться дальше. Глаза привыкали к свету — мягкому, желтоватому, падавшему из-под матового колпака. Электрическая лампа неярко освещала пространство.
Справа темнело зеркало в тяжёлой раме. Вот я какой. Высокий, черноволосый, худощавый. Ну что ж, теперь надо привыкать к себе. Деваться некуда. От себя не убежишь… хотя, такое впечатление, именно это я только что и сделал.
Дальше в передней стоял шкаф из тёмного дерева, рядом — латунные крючья для одежды. Подставка для калош, другая — для тростей, а третья — для зонтов.
Вздохнув, я пошел вперед. Медленно и осторожно, как по минному полю. Коридор оказался недлинным.
Приёмная.
Судя по всему, здесь находится мое место работы.
Высокие потолки — как и положено в старых петербургских квартирах. Лепнина по периметру. Газовые рожки на стене. Сейчас не горели. Очевидно, освещение здесь двойное — и газовое, и электрическое.
Кожаный диван у стены. Два кресла — того же тёмно-коричневого цвета, солидные, тяжелые, мрачные. Человека субтильной комплекции проглотят целиком и не поморщатся.
Здесь, очевидно, ждали приема пациенты.
Пальма в кадке безуспешно пыталась оживить обстановку.
Окно. Высокое, широкое, затянутое тюлем и плотными портьерами. Сквозь ткань пробивался слабый осенний свет — день клонился к вечеру. Там, за стеклом, был Петербург.
На стене висели анатомические таблицы — нервная система, внутренние органы. Знакомые, хотя и устаревшие схемы.
Рядом с таблицами — дипломы в рамках, свидетельство о членства Извекова в каких-то уважаемых обществах и книжные полки с медицинскими журналами, преимущественно на немецком и французском. «Archiv für pathologische Anatomie». «La Semaine Médicale». Русские справочники. Газеты для ожидающих — «Новое время», что-то ещё. Сложены аккуратной стопкой на низком столике у дивана.
Еще один коридор. В нем две двери — большая, почти такая же, как с лестницы, за находится кабинет Извекова. И вторая, напротив нее, попроще — она должна вести в ту части часть квартиры, где находится операционная, перевязочная, комната персонала и прочее. Наверное, у Извекова две смежных квартиры. В одной он живет, а эта отдана полностью под медицину.
Ну а меня ждал стол. Он тоже находился здесь. Как без него! Стол секретаря — так токарный станок для токаря.
