И даже еще не подойдя к ним поближе и не видя выражения лиц, Уинстон сумел угадать крайнюю заинтересованность в их позах. Должно быть, они читали какое-то очень важное сообщение. Однако в тот момент, когда он оказался буквально в нескольких шагах от них, группа внезапно распалась, и двое вступили в бурную перебранку. В какое-то мгновение даже казалось, что дело вот-вот дойдет до рукоприкладства.

– Ты што, в упор не слышишь, что я говорю? Так еще раз тебе скажу: уже четырнадцать месяцев кряду выигрыш не выпадал на число, заканчивающееся на семерку!

– Ну, это ты врешь!

– Не, не вру! Дома у меня все выигравшие номера за два года записаны на бумаге. У меня эти номера как по часам расписаны. И ни один не оканчивался на семерку…

– Нет, семерка выигрывала! Дай подумаю, может, припомню этот чертов номер. Заканчивался на четыре и семь. Это было в феврале… на второй неделе.

– Феврадрать, твою мать. У меня все записано черным по белому, и слушай сюда: ни один номер…

– Да заткнитесь оба! – воскликнул третий.

Итак, весь шум был из-за лотереи. Отойдя от спорщиков метров на тридцать, Уинстон оглянулся. Они все еще спорили, живо и даже страстно.

Лотерея с ее колоссальными еженедельно выплачивавшимися призами представляла собой единственное важное общественное событие, которому пролы уделяли серьезное внимание. Вполне возможно, что насчитывался далеко не один миллион пролов, для которых Лотерея являла собой основную, если даже не единственную цель в жизни. Она была источником радости, увлечения, болеутоляющим и успокоительным, а также умственным стимулятором. Когда заходила речь о Лотерее, даже едва умеющие читать и писать люди оказывались способными на сложные вычисления и ошеломляющие достижения памяти. Существовало даже особое племя людей, зарабатывавших себе на жизнь продажей систем, предсказаний, а также приносящих удачу амулетов. Уинстон не имел отношения к проведению Лотереи, коей ведало Министерство достатка, однако (как и всякий член Партии) не сомневался в том, что особенно крупные выигрыши были фикцией. Выплачивались только небольшие суммы, крупные призы выпадали исключительно на долю несуществующих лиц. Если учесть отсутствие реального сообщения между обеими частями Океании, это было нетрудно устроить.

Однако если надежда еще оставалась, искать ее следовало среди пролов. Другой возможности просто не существовало.

На словах тезис этот казался разумным, но вот если посмотреть вокруг, на людей, идущих вместе с тобой по мостовой, он превращался в акт веры. Улица, по которой он шел, спускалась с горки. Уинстону показалось, что он уже бывал в этих местах и что до главной улицы идти недолго. Откуда-то спереди до слуха донеслись шумные и крикливые голоса. Далее улица резко поворачивала и заканчивалась лестничным маршем, выходящим в переулок, где несколько торговцев продавали с лотков привядшие овощи. И тут Уинстон вспомнил, куда именно попал. Переулок выходил на главную улицу, и за следующим поворотом ее, не далее чем в пяти минутах ходьбы, располагалась лавка старьевщика, где он приобрел ту самую книжку с чистыми страницами, которая теперь сделалась дневником. A потом в небольшом магазинчике канцтоваров купил перьевую ручку и баночку чернил.

Оказавшись наверху лестницы, Уинстон помедлил. На противоположной стороне переулка он увидел грязный небольшой бар. Из-за толстого слоя пыли на окнах казалось, что они покрыты изморозью. Какой-то древний старик, согбенный, но вполне активный для своих лет, с седыми усами, торчащими вперед, как у креветки, толкнув перед собой дверь, вошел внутрь. Пока Уинстон наблюдал за процессом, до него дошло, что старец этот, которому никак не меньше восьмидесяти, был в полном расцвете сил в годы Революции. Вместе с горсточкой ровесников он олицетворял последнее существующее ныне звено цепи, соединявшей мир нынешний с исчезнувшим навсегда миром капитализма. В самой Партии теперь оставалось не так много людей, чьи взгляды сформировались еще до Революции. Большинство представителей старшего поколения были истреблены великими чистками пятидесятых и шестидесятых годов, a те немногие, которым удалось пережить их, были запуганы до полного интеллектуального ступора и капитуляции. И если на свете существовал человек, способный правдиво рассказать о жизни в начале века, им мог оказаться только прол. Тут Уинстону припомнилась цитата из учебника, которую он переписал в дневник, – и безумный порыв овладел им. Он тоже войдет в паб, подсядет к старику, завяжет с ним знакомство и расспросит его. Скажет так: «Поведайте мне о том, какой была жизнь в пору вашего детства. Как оно жилось тогда? Лучше, чем теперь, или хуже?»

Поспешно, чтобы не позволить себе испугаться, он спустился по лестнице и перешел узкую улочку. Конечно, Уинстон совершал безумный поступок. Как всегда, определенного запрета на разговоры с пролами и посещение их пабов не существовало, однако поступок сей являлся настолько дерзким, что просто не мог остаться незамеченным. Если в паб вдруг ввалится патруль, он сможет разве что сказать, что ему стало на улице плохо, чему явно никто не поверит. Распахнув дверь, он вошел в бар, и отвратительный сырный запах прокисшего пива ударил ему в лицо. Шум в зале стих примерно наполовину. Подходя к стойке, Уинстон спиной чувствовал взгляды, обращенные к его синему комбинезону. Игра в дартс, шедшая в конце комнаты, прервалась как минимум на тридцать секунд. Старик, за которым он увязался, стоял возле стойки и о чем-то спорил с барменом, рослым, крепким и крючконосым молодым человеком, обладателем толстенных ручищ. Несколько посетителей с кружками в руках наблюдали за развитием событий.

– Я ж тя вежливо спросил, правда-ть? – произнес старик, задиристо расправляя плечи. – А ты рассказываешь мне, што в твоей паршивой забегаловке не найдется пинтовой кружки?

– И какую же хрень ты НАЗЫВАЕШЬ пинтой? – спросил бармен, склоняясь вперед и опираясь пальцами на прилавок.

– Только послушайте ево! Назвался барменом, но што такое пинта не знает! Ну так вот: пинта – это половина кварты, а в галлоне этих кварт четыре. Может, тебе и азбуку заодно преподать?

– Никогда не слышал ни о чем таком, – не стал спорить бармен. – Мы здесь торгуем литрами и пол-литрами. Кружки все перед тобой.

– А мне надо пинту, – настаивал на своем старик. – Ты мог бы нацедить мне пинту, ничем не утруждая себя. Когда я был молодым, никаких этих дурацких литров в помине не было.

– Когда ты молодым был, люди, поди, еще на деревьях жили, – проговорил бармен, бросив короткий взгляд на присутствующих.

Комната взорвалась смехом, и неловкость, вызванная появлением Уинстона, как будто бы испарилась. Поросшие седой щетиной щеки старика залились румянцем. Чертыхнувшись про себя, он отвернулся и наткнулся на Уинстона, который аккуратно остановил его, поймав за рукав.

– Не позволите ли угостить вас пивком? – предложил он.

– Видно, что из благородных, – отозвался старик, снова расправляя плечи. Похоже, он даже не обратил внимания на синий комбинезон Уинстона.

– Пинту! – задиристым тоном бросил он, обращаясь к бармену. – Пинту эля.

Бармен наполнил темно-коричневым пивом две полулитровые кружки толстого стекла, которые тут же ополоснул в ведре под прилавком. B барах пролов предлагали только пиво. Считалось, что пролам пить джин не положено, но в действительности они могли купить его без особых трудов. Игра в дартс возобновилась со всем прежним оживлением; группа, собравшаяся возле бара, занялась обсуждением лотерейных билетов. О присутствии Уинстона как будто бы позабыли. Под окном оказался узкий столик, за которым они могли поговорить со стариком, не опасаясь чужих ушей. Это было жутко опасно, однако в пивной нигде не было телескана, в чем он постарался убедиться, едва войдя в помещение.

– А ведь мог бы налить мне и пинту, – бурчал старик, усаживаясь с кружкой. – Поллитровки мне мало, а литра много. Мочевой пузырь не выдерживает. И кошелек тоже.