Он лежал на спине, закрыв глаза и находясь во власти сна. Большой, яркий сон, в котором перед ним раскинулась, казалось, вся его жизнь – как пейзаж летним вечером после дождя. Все происходило внутри стеклянного пресс-папье, и поверхность стекла стала куполом неба, внутри которого все было наполнено чистым мягким светом, и ты видел далеко-далеко. Суть сна прояснял жест руки матери (в каком-то смысле он и заключался в нем), который через тридцать лет повторила женщина-еврейка (он видел ее в кинохронике), пытаясь защитить своего маленького сына от пуль до того, как бомбы, сброшенные с вертолета, не разнесли их обоих.
– Знаешь, – сказал он, – до этой минуты я думал, что убил свою мать?
– Почему ты ее убил? – спросила Джулия, засыпая.
– Я ее не убивал. Физически не убивал.
Во сне он вспомнил, как видел мать в последний раз, а в течение нескольких секунд после пробуждения у него в голове пронеслась цепь мельчайших событий, и все встало на свои места. Скорее всего, много лет он намеренно вытеснял это воспоминание из сознания. Точной даты он не знал, но это произошло не раньше того времени, когда ему исполнилось десять, возможно, даже двенадцать лет.
Отец исчез до этого, а насколько раньше, он не мог вспомнить. Лучше всего в памяти сохранились особенности жизни в то беспорядочное и трудное время: постоянная паника из-за авианалетов и организованные на станциях метро убежища, кучи мусора повсюду, неразборчивые воззвания, развешенные на углах домов, молодежные группировки в рубашках одного цвета, огромные толпы народа у булочных, треск автоматных очередей в отдалении, а более всего – вечное недоедание. Он помнил, как целыми днями вместе с другими мальчиками рылся в мусорных баках и кучах, пытаясь найти жесткие части капустных листьев, картофельные очистки, а иной раз даже корку черствого хлеба, с которой они аккуратно соскабливали горелое; а еще они поджидали грузовики, следующие по определенному маршруту и везущие, как все знали, фураж для скота: машины подпрыгивали на разбитых дорогах, и иногда просыпалось немного жмыха.
Когда исчез отец, мать не выказала ни удивления, ни страшного горя, но как-то вдруг переменилась. Казалось, жизнь ушла из нее. Даже Уинстон понимал, что она ждала чего-то, что обязательно должно было случиться. Она занималась всеми необходимыми делами: готовила, стирала, чинила одежду, заправляла постель, подметала пол, стирала пыль с каминной полки – всегда очень медленно и без всяких излишних движений, как манекен с заданной программой. Ее крупное, фигуристое тело, казалось, естественным образом входило в какой-то неподвижный режим. Иной раз она часами сидела, не шевелясь, на кровати и держала его младшую сестру – крохотную, хилую и очень тихую девочку лет двух или трех, лицо которой напоминало худобой обезьянку. Очень редко она обнимала Уинстона, прижимала его к груди и молчала. Несмотря на свой юный возраст и детский эгоизм, он понимал, что это как-то связано с тем, о чем не говорят и что-то вот-вот произойдет.
Он помнил комнату, в которой они жили – темное, душное помещение, наполовину занятое кроватью с белым стеганым покрывалом. Здесь же была газовая конфорка в камине и полка, на которой хранились продукты, а снаружи, на лестничной клетке, находилась коричневая керамическая раковина – одна на несколько комнат. Он помнил статную фигуру матери, склонившейся над газовой конфоркой и мешающей что-то в кастрюле. Но более всего он помнил бесконечный голод и яростные, ужасные ссоры во время еды. Ноющим голосом он снова и снова спрашивал у матери, почему им нечего есть; он кричал и ругался на нее (он даже помнил свой голос, который начал прежде времени ломаться и иногда вдруг скатывался на бас) или пытался давить на жалость, надеясь тем самым получить бóльшую долю. А мать всегда была готова дать ему еще один кусок. Она считала само собой разумеющимся, что он, «мальчик», должен получать самую большую порцию; но сколько бы она ему ни давала, он все равно требовал еще. Каждый раз за обедом она уговаривала его не быть эгоистом и помнить о том, что младшая сестренка больна и ей тоже нужно кушать, но все было бесполезно. Как только она прекращала накладывать ему еду, он злобно кричал, он пытался вырвать у нее из рук кастрюлю и ложку, хватал куски с тарелки сестры. Он знал, что они обе голодают из-за него, но не мог ничего с собой поделать; он даже чувствовал за собой право так поступать. Оправданием тому был неотступный голод в его животе. В промежутках между приемами пищи, если мать не стояла на страже, он постоянно таскал что-нибудь из без того жалких запасов еды на полке.
Однажды им выдали порцию шоколада. До этого они не видели его несколько недель или даже месяцев. Он довольно ясно помнил ту маленькую драгоценную плиточку. Две унции (тогда еще мерили унциями) на троих. Конечно, следовало разделить ее на три равные части. Внезапно он услышал, будто кто-то другой его громким басом требует отдать ему все. Мать просила его не жадничать. Началось длинное, мучительное, нескончаемое препирательство с криками, хныканьем, слезами, протестами и попытками договориться. Его крошечная сестренка, вцепившись в мать обеими ручками, точно детеныш обезьяны, выглядывала из-за плеча и смотрела на него огромными скорбными глазами. В конце концов, мать отломила от шоколадки три четверти и протянула кусок Уинстону, а оставшуюся одну четвертую часть дала сестре. Маленькая девочка взяла шоколад и равнодушно посмотрела на него, возможно, не зная, что это. Уинстон с секунду стоял и наблюдал за сестрой. Затем он резко подскочил к ней, вырвал кусочек шоколада из ручки девочки и рванул к двери. «Уинстон! Уинстон! – закричала мать ему вслед. – Вернись! Отдай сестре шоколад!»
Он остановился, но не вернулся. Глаза матери с тревогой смотрели прямо на него. Даже сейчас, думая об этом, он не знал, что же тогда неизбежно должно было произойти. Сестра поняла: у нее что-то отняли и начала тихо плакать. Мать обняла девочку рукой и прижала ее лицом к своей груди. Что-то в этом жесте сказало ему: сестра умирает. Он повернулся и быстро побежал вниз по лестнице, держа в руке тающий, липкий шоколад.
Больше он матери никогда не видел. Съев шоколадку, он почувствовал что-то вроде стыда и несколько часов болтался по улицам, пока голод не погнал его домой. Когда он вернулся, мать исчезла. В то время это уже считалось обычным делом. Из комнаты ничего не взяли – не было только матери и сестры. Не взяли никакой одежды, даже материно пальто. До сего дня он точно не знал, мертва ли его мать. Может быть, ее просто отправили в трудовой лагерь. А что касается сестры, то ее могли поместить, как и самого Уинстона, в одну из колоний для беспризорных детей (они назывались исправительными центрами), число которых значительно увеличилось в ходе гражданской войны, или, возможно, ее отправили в трудовой лагерь вместе с матерью, или же просто оставили где-нибудь умирать.
Сон все еще сохранял яркость, особенно сам обнимающий охранный жест материнской руки, заключавший в себе огромный смысл. Мысли Уинстона перетекли к другому сновидению, которое он видел два месяца назад. В сегодняшнем сне она сидела на кровати, застланной застиранным белым покрывалом, и сестренка вцепилась в нее, а тогда она так же сидела на тонущем корабле где-то внизу, далеко от него, перемещаясь с каждой минутой все глубже и глубже, но продолжая смотреть на него сквозь толщу темнеющей воды.
Он рассказал Джулии историю исчезновения его матери. Не открывая глаз, она подкатилась к нему и устроилась поудобнее.
– Похоже, ты был тогда бессовестным свиненышем, – пробормотала она. – Все дети свиньи.
– Да. Но суть истории не в этом…
По ее дыханию стало понятно: она вот-вот снова заснет. Ему же хотелось продолжить разговор о матери. Его воспоминания не давали ему возможности думать, будто она была необыкновенной, а тем более, умной женщиной; однако она обладала каким-то благородством, чистотой – просто потому, что придерживалась глубоко личных принципов. Она переживала все по-своему, и ничто извне не могло изменить ее чувства. Она не думала, что какое-то действие, являясь безрезультатным, становится бессмысленным. Если ты любишь кого-то и если тебе уже нечего ему дать, то ты все равно можешь дарить ему свою любовь. Когда у матери не осталось шоколада, она прижала к себе ребенка.
