К c. 22
Уинстон — наречение героя именем премьер-министра, лидера враждебной Оруэллу консервативной партии, связано с глубоким переворотом в мироощущении писателя после советско-германского пакта. В марте 1940 г. в эссе «Лев и единорог», обличая пацифистов, думающих, что «человеку ничего не нужно, кроме покоя и безопасности», и не понимающих, что «человеку хотя бы иногда нужны борьба и самопожертвование» (СЕ, II, р. 12), он почти дословно повторяет первую речь Черчилля в качестве премьер-министра: «Я не могу обещать вам ничего, кроме крови, пота, слез и тяжкого труда». «В час опасности Оруэлл, подобно Черчиллю, больше похож на римского республиканца, чем на современного либерала… Он видит в национальной войне школу добродетели и гражданского мужества», — пишет биограф и исследователь Оруэлла (Crick В. Op. cit., р. 381). В имени «последнего человека в Европе» читатель должен расслышать отзвук жизни, где все — мир и война — настоящее, а не суррогат полувойны-полумира с условным противником.
Интересно, что последняя рецензия Оруэлла, написанная в клинике 14 мая 1949 г., посвящена второму тому мемуаров Черчилля. Вместе с тем резкость критики консерваторов и их лидера сохранялась у Оруэлла до последнего дня, и мнение Ф. Уорбурга, что «предисловие к „1984“ мог бы написать Уинстон Черчилль, чье имя носит герой», вряд ли обоснованно (Wагbuгg F. All Authors are Equal. L., 1973, p. 105).
…лицо… грубое, но по-мужски привлекательное… — Портрет Старшего Брата выдержан в стиле американского фильма по книге посла США в СССР Дж. Дэвиса «Миссия в Москву» — апологетического по отношению к Сталину и тенденциозного по отношению к его жертвам. Стандартная приторность портрета усиливает смутно проступающую к контексте романа идею, что Старший Брат — фикция пропаганды и реально не существует (см. диалог Уинстона с О’Брайеном в застенке).
К с. 23
Ангсоц — в публицистике Оруэлла этот термин раскрывается как «тоталитарная версия социализма». Для Оруэлла всегда было два социализма. Один — тот, что он видел в революционной Барселоне. «Это было общество, где надежда, а не апатия и цинизм была нормальным состоянием, где слово „товарищ“ было выражением непритворного товарищества… Это был живой образ ранней фазы социализма…» (Homage to Catalonia. L., 1968, p. 102). Другой — тот, что установил Сталин, тот, который обещала будущая «революция управляющих» на Западе: «…Социализм, если он значит только централизованное управление и плановое производство, не имеет в своей природе ни демократии, ни равенства», — писал он в рецензии на книгу Дж. Бернхэма «Революция управляющих». Оруэлл дал совершенно ясную характеристику своего отношения к социализму: «Каждая строчка моих серьезных работ с 1936 г. написана прямо или косвенно против тоталитаризма и в защиту демократического социализма, как я его понимал» (СЕ, I, р. 4—5).
Есть разные оценки позиции Оруэлла. Ее определяют как «морализм» (Д. Рис); «диссидентство внутри левого движения» (Дж. Вудкок); «попытку консервативного сына XIX века быть… демократическим социалистом» (Р. Вурхез); как свидетельство того, что Оруэлл был «революционным социалистом и предтечей „новых левых“» (Р. Уильямс).
В последние годы жизни Оруэлл очень напряженно и конкретно думал, где реально сможет «работать» в будущем модель демократического социализма, называя Европу, Австралию и Новую Зеландию (СЕ, IV, р. 371).
Министерство Правды — образ, навеянный опытом работы в Би-би-си. Английские читатели узнают в описанном строении здание Би-би-си на Портленд-Плэйс (Crick В. Op. cit., р. 421).
К с. 24
Джин Победа — по воспоминаниям писателя Джулиана Саймонса, во время войны в убогой столовой Би-би-си Оруэлл постоянно брал некое «синтетическое блюдо под названием „Пирог Победа“» (Steinhoff W. George Orwell and the Origins of «1984». Mich., 1976, p. 154). Пышные названия убогих предметов откладываются в воображении писателя как характерная деталь быта в обнищавшем от войны государстве.
К с. 25
Он приметил ее в витрине старьевщика… — Оруэлл был постоянным посетителем дешевых лавок всякого старья, так называемых «junk shops» в захолустных районах Лондона, совсем не похожих на дорогие антикварные магазины фешенебельных кварталов. С любовью перечисляя в одной из своих статей «милые старинные штучки», пылящиеся в убогих комнатках этих лавок, он упоминает купленное им «пресс-папье с кораллом», ставшее в романе символом неофициального мира, в который уводит героев любовь (Orwell G. Just junk — But who could Resist It? — «Evening Standard», 5 Jan. 1946).
К c. 27
…в этом характерном лице было что-то… неуловимо интеллигентное… — Решение Оруэлла сделать главным палачом тоталитарного общества интеллектуала подготовлено всей логикой его духовного развития. Ключевыми здесь являются слова его предсмертного интервью о «1984»: «…тоталитарная идея живет в сознании интеллектуалов везде» (СЕ, IV, р. 502). Убеждение в своем праве объяснять мир, фанатизм, безумная страсть к порядку, амбиции и отчуждение от жертвенности и терпения простых людей, по его мнению, делают интеллектуала особо доступным тоталитарной идеологии. Если интеллектуалы служат идеологии, «они в большинстве своем готовы к диктаторским методам, тайной полиции, систематической фальсификации» (СЕ, IV, р. 150). Политологическое обоснование своих подозрений о будущей диктатуре интеллектуалов Оруэлл находил в работах Беллока, Вуата и особенно Бернхэма; среди художественных воплощений этой идеи наибольшее влияние на него должен был оказать роман Г. Честертона «Человек, который был Четвергом» (рус. пер. 1914), изображающий заговор интеллектуалов против жизни и здравого смысла. В роман «1984» перенесены некоторые детали этого заговора: внутренняя и внешняя секции партии заговорщиков; «2 x 2 = 4» как символ здравого смысла; простонародное уличное пение как голос самой жизни; имя одного из персонажей (Сим).
Оруэлл отличал подлинную интеллигентность от холодного, расчетливого, конъюнктурного интеллектуализма. «Именно потому, что я серьезно отношусь к званию интеллектуала, я ненавижу глумливость, пасквилянтство, попугайство и хорошо оплачиваемую „фигу в кармане“, процветающие в английском литературном мире» (СЕ, II, р. 229).
Б. Крик пишет: «Он не был антиинтеллектуалом как таковым. Он… осуждал только погоню за модой и презрение интеллектуалов ко всем традициям, кроме тех, что охраняют их привилегии» (Crick В. Op. cit., р. 494).
К с. 28
Голдстейн — большинство исследователей считают прототипом этого образа Л. Д. Троцкого; Т. Файвел ссылается на сделанное ему признание Оруэлла: «Голдстейн, разумеется, пародия на Троцкого». «Он добавил, — пишет Т. Файвел, — что еретик, поднимающий безнадежный мятеж против тоталитарного режима, скорее всего, должен быть еврейским интеллектуалом» (Fуvеl Т. Wingate, Orwell and the Jewish Question. — Commentary, № 11, Febr. 1951, p. 142). У. Стейнхофф указывает на сходство текста Голдстейна с «Тезисами» лидера ПОУМ Андре Нина; трагическая судьба Андре Нина, казненного в 1937 г. во время сталинской расправы с ПОУМ, глубоко взволновала Оруэлла.
На изображение отношений государства Старшего Брата и его «врага № 1» Эммануэля Голдстейна, несомненно, повлияла высоко оцененная Оруэллом брошюра Б. Суварина «Кошмар в СССР», в которой большое внимание уделено «черной магии» сталинской пропаганды с ее мифом о вездесущем Троцком. «В этих средневековых процессах Троцкий играет роль дьявола» (Souvarine В. Caushemar en URSS. Р., 1937, р. 156).
Мысль, что фигура Дьявола необходима для тоталитарной идеологии, усвоена Оруэллом задолго до «1984». Через три дня после убийства Троцкого он записал в своем дневнике: «Как же в России будут теперь без Троцкого?.. Наверное, им придется придумать ему замену» (СЕ, II, р. 368).
