— Чуть не обделался, на хрен, хорошо, что не ел. — Санька пытается встать, но ноги не держат, и он отворачивается к окну.

Заорал динамик:

— Надеюсь, вы там все живы еще? До предела выжал! Больше никак! Руки вон ходуном ходят. Эти — черные — почти осязаемые. Стонали…

— Я чай пролил, — комментирует вернувшийся Бингер.

— Знаем. Я сам чуть не пролил, — без тени иронии отвечает Санька.

Профессор смотрит в черноту иллюминатора. На вопросы не отвечает.

Замечаю Надин. Она не у себя. Сидит в кресле впереди, укутавшись в плед, и дрожит. Вижу, что Санька хочет подойти к ней, но не решается, терзает себя.

Становится легко. Я улыбаюсь. Напряжение скатывает, как' морская волна. Мягко, одурманивающее…

Лагуна… Доплыли…

За стеклом иллюминатора проплывает рейс 3469-й. Весь в иероглифах. 3468-й, значит, прозевал. Глубоко, сладко вздыхаю. Мы не одни.

— А мы бубнями! Во! Э! Ты мне в карты не пялься!

Санька снова бодр и весел. Лупя обдумывает очередной ход.

Надин уходит к себе. Через некоторое время в салон врывается запах жареной картошки.

Шевеловский поворачивается ко мне.

— Что на нашем корабле не так, как у собачьего? Что?

Я вяло пожимаю плечами.

— Не хватило ничтожной малости! Стремящейся к нулю! Именно эта энергия сместила баланс. Она причина катастрофы! Инженеры просчитались, Иван.

Шевеловский поднимается и шаткой походкой идет в хвост корабля.

Думать о плохом не хочется, но профессора слишком долго нет. Волнение пробивает брешь в медовом потоке нирваны.

Я стучу в кабину.

— Сергей Евгеньевич! С вами все хорошо?

Ответа нет. Стучу настойчивей.

«Культурный уровень Шевеловского не позволил бы не ответить на вопрос! Что-то случилось», — ударила в голову тревожная мысль.

— Саша! Быстро сюда!

Санька ломится в дверь, но ответа нет.

— Ломаем! — кричу я. — Без профессора нам конец.

Он бледнеет, понимая мои слова.

Вместе обрушиваемся на серебристую дверь. Табличка «туалет» падает на пол.

— Давай еще раз! — ору Саньке в ухо.

Плечо вываливается из сустава. Жгучая боль. Я вою.

Щеколда трещит. Мы вваливаемся в кабинку. Шевеловский сидит в углу. На запястьях рваные раны. Чем он умудрился?

— Надин! — кричу я. — Аптечку!

Мы тащим Шевеловского на его место. Кровавый шлейф остается на зелени ковролина бурой тропой.

— Бинты!

Профессор без сознания. Что-то бубнят динамики. Мечутся Лупя и Бингер.

Боль. Тело профессора выскальзывает из моих рук. Меня трясет. Иглы вонзаются в шею, грудь, плечи.

Черные тени машут гигантскими крыльями, хохочут…

Барьер боли! Нет! Только не сейчас!.

Санькины руки тянутся, чтобы подхватить меня. Темнота…

Я открываю глаза.

— Бинты! Бинты! — кричу как сумасшедший.

— Не надо бинты! — Санька останавливает подбежавшую Надин.

— Ты что? Он еще жив! — ору я.

Провал. Словно схватил оголенные провода. Темнота…

Озираюсь по сторонам. Профессор что-то тихо говорит окружившим его. По выражению лица видно, что ему стыдно за происшедшее. На запястьях ни царапины. Я хватаюсь за плечо. Не болит.

Уфф… Чудное место! Спасибо тебе! Спасибо!

Я небольшими глотками пью ароматный чай. Больше ничего не хочется. Даже крекеры не лезут.

Профессор смотрит в окно. Мне хочется его поддержать, но я не нахожу слов.

— Бингер! Хорош мухлевать! Откуда у тебя, блин, два туза пиковых? Два, блин!

— Это Лупя, наверно, нарисовал лишнюю, — оправдывается Бингер.

— Нет! У меня все точно было! — уверенно говорит Лупя.

— Это, наверно, Чудное место что-то перепутало, — встреваю я.

Картежники, улыбаясь, соглашаются.

Странно. Раньше такого не было. Я опять начинаю волноваться. Не сбилось ли что-нибудь в этой нереальной системе вещей.

Я поделился своей тревогой с Шевеловским.

— Если ошибки будут накапливаться, это приведет к катастрофе. Но мы не знаем, кто или что контролирует эти необычные процессы. В любом случае отсюда надо выбираться, и как можно скорее, а у меня уже нет идей.

Профессор грустно вздохнул и снова отвернулся.

Я достал райтер и продолжил оставлять на экране свои заметки. Это отвлекло от дурного настроя.

— Вот так! На! Все! Продул, лохан!

— Эх, мне бы с короля пойти, — проговорил Лупя.

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, где одни, блин, стадионы.

— Бингер как раз вальта скинул. Надо было взять!

— Умная мысля приходит опосля! — весело крикнул Санька.

— Мысль — это всего только молния в ночи, но в этой молнии — все! — добавил я всплывший в памяти афоризм.

Шевеловский встрепенулся. Вскочил как ошпаренный и рванулся к нам. Глаза его горели.

— Что? Что вы сказали?

— Да, вальта взять надо было, говорю, — протараторил, удивленно глядя на профессора, Лупя.

— Я знаю, что отличает наш рейс от рейса с животными, друзья мои! — закричал Шевеловский. — Мы можем мыслить! Мысль — вот что является краеугольным камнем всего происходящего!

Мы переглянулись.

— В отличие от собак, мы, люди, способны создавать самое ценное, что есть у человеческой цивилизации, — мысль!

— Профессор! То, что собаки думать не могут, это и я знаю. По природоведению проходили, — схохмил Санька, глядя вприщур на Шевеловского. Не поплохело ли снова человеку?

— Почему это не могут думать? Вот у нас в деревне была собака. Кубиком звали…

— Возможно, именно мысль является той критической массой, что нарушит баланс двух полей, сковавших нас в этом пространстве! Мы должны проверить эту гипотезу немедля! — Профессор возбужденно замахал руками и рванулся в капитанскую рубку.

Мы сидели как получившие по голове кирпичом. Это что, опять рискнем всем? Конечно!

— Ну, профессор, ты вообще! До телепортации додумался?

Вы, на хрен, что там пьете? — Голос из динамиков был хриплым и приглушенным. — Развалим корабль, к лешему!

Мы, улыбаясь, слушали капитанские эпитеты относительно нашего тут существования и уминали принесенную Надин картошку.

— Тот не знает наслажденья, кто картошки не едал, — запел Сашка.

— Ты откуда эту песню знаешь? — спросил Бингер. — Она же древняя. Мой дед мне ее пел на ночь.

— У нас на зоне ее все пели. Душевная песня.

Что-то весело всем стало. Лагуна покоя, стало быть…

Вернулся Шевеловский. Посмотрел на нас поверх очков.

— Договорился! Готовьтесь! До Барьера должны успеть! Ваша задача — думать об усилении внешнего поля! Только об этом! Думать изо всех сил! И на этот раз капитан даст задний ход. Это должно облегчить нам нагрузку.

Не знаю, как другие, но у меня внутри было неспокойно. Я уже ничего не понимал. Может, мысль и материальна, и даже энергетична, но двигать многотонный межзвездный корабль!

Мы встали в круг. На этом настоял профессор. Для лучшего сосредоточения.

Санька взял за руку Надин, но та вырвалась и встала подальше от него, то есть напротив. На Саньку она старалась не смотреть. Он вызывал у симпатичной стюардессы только раздражение. Лупя с набитым картошкой ртом ухватился за Шевеловского. Вторую руку протянул коллеге по азартным играм, и тому пришлось ее принять. Я оказался между Надин и Бингером.

— Совсем с катушек съехали! Хороводим, блин! — недовольно пробурчал обиженный Санька.

Корабль затрясся.

— Думайте! Даю задний ход! Пропади всё! — зашелестел динамик.

— Все думаем! — твердо приказал профессор.

Кругом потемнело. Тени заплясали на потолке, стенах. Несколько больших, неуклюжих, с чем-то похожими на хоботы руками оказались совсем рядом. Казалось, я чувствовал их липкие прикосновения. Они верещали и скрипели, иногда срывались на тонкий писк… и вдруг резко замолкали. Затем начиналось все сначала…

— Закройте глаза! — кричал Шевеловский. — Они не должны вас отвлекать! Думаем!

Ничего не происходит. Ничего. Неужели опять все напрасно?

Вдруг словно звуковая волна огромной мощности ударила по нашему кругу, качнув его. Бингер чуть не упал, но мы с Санькой крепко держали его.