Таким образом, когда животное дерется, это необязательно означает, что оно испытывает нечто, определяемое нами как гнев. Тот факт, что животное замирает, необязательно означает, что оно испытывает страх в человеческом понимании. Действие – это одно, а эмоции – совсем другое. Если мы наблюдаем, что животные ведут себя определенным образом, это необязательно означает, что у них есть какие-либо эмоции.
Те из вас, у кого (как и у меня) есть домашние питомцы, могут счесть такую позицию несправедливой. Большинство из нас убеждены, что способны понять чувства животного, просто взглянув на него. Например, я почти уверен, что могу определить, счастлива моя кошка или встревожена, взглянув на движения ее тела и мордочку. Если она выглядит довольной или встревоженной, то кажется очевидным, что она должна испытывать эти чувства (то есть осознавать их). Если вы согласны с этим, то вы в хорошей компании. Великий натуралист Чарльз Дарвин (еще один мой научный кумир) писал в 1872 году в своей книге «О выражении эмоций у человека и животных», что «даже насекомые выражают гнев, ужас, ревность, любовь особенными звуками[2]»[3].
Предположение, что животные чувствуют так же, как и мы, кажется верным и логичным, пока речь идет о домашних собаках и кошках, которые сталкиваются с пугающими или угрожающими, на наш взгляд, ситуациями. Однако что можно сказать о реакции рыбы, мухи или пчелы на угрожающие стимулы? Следует ли приписать эмоции и им тоже, как это сделал Дарвин? Или же следует занять нейтральную позицию, пока мы не найдем объективный способ оценивать эмоции у конкретного вида животных?
Мнение Дарвина соответствовало его цели – объяснить эволюционные преимущества «эмоционального» поведения, общего для людей и некоторых животных. Например, почему расширяются зрачки, когда мы испуганы[4]. Однако для такого упертого нейробиолога, как я, это предположение неочевидно по ряду причин. Во-первых, если мы определяем эмоции как чувства, то, согласно Тинбергену, мы не можем объективно узнать, испытывают ли животные эмоции вообще. Во-вторых, если мы вслед за Дарвином просто предположим, что эмоции присущи всем животным, тогда, чтобы определить, какую именно эмоцию испытывает данное существо, мы должны представить себя на его месте и подумать, что мы сами почувствовали бы в такой момент. Но животные – это не маленькие люди в меховых костюмах, и наша интуиция может нас подвести. Например, если я вижу, как кошка, встречая меня после работы, переворачивается на спину кверху лапами, то делаю вывод, что она рада меня видеть, поскольку я был бы рад себя увидеть, если бы был кошкой, запертой целый день дома в одиночестве. При этом у меня нет никакого независимого и объективного способа узнать, что чувствует кошка, кроме наблюдения за ее поведением. Я не могу объяснять ее поведение, предполагая, что знаю ее эмоции, и одновременно определять, что она чувствует, основываясь на ее поведении. Это – замкнутый круг. Может быть, кошка просто поняла, что может приучить меня гладить ей живот, если перевернется на спину лапами вверх.
Проблема усложняется тем, что в основе конкретного поведения может лежать несколько возможных эмоций, которые бывает трудно различить. Иногда животное неподвижно, поскольку замерло от страха или потому что спит. Оно может нападать, потому что чувствует угрозу, хочет продемонстрировать доминирование или съесть жертву. Аналогично, когда один самец пытается спариться с другим самцом, что это – гомосексуальное поведение или же проявление доминирования? Текущее эмоциональное состояние животного непросто определить, наблюдая только за его поведением.
Последнее и наиболее важное в контексте данной книги замечание: множество поведенческих актов животных, которые, если смотреть через призму антропоморфизма, выглядят для нас «эмоциональными», могут быть просто автоматическими, генетически предопределенными реакциями, которые запускаются в ответ на какие-либо сенсорные стимулы. По сути, это рефлексы, почти такие же, как разгибание ноги, когда врач ударяет по колену маленьким молоточком. Кибернетик Валентино Брайтенберг из Института биологической кибернетики Макса Планка показал, как легко можно запрограммировать машинку на четырех колесах двигаться так, что люди ошибочно будут приписывать ей эмоции (симпатию или отвращение). На самом же деле движение контролируется датчиком, который управляет вращением колес по часовой или против часовой стрелки, как у марсохода (подробнее об этом будет в главе 2). Итак, если мышь отскакивает от горячей поверхности, обязательно ли она испытывает боль? Или это просто рефлекс? Даже у человека быстрое отдергивание руки от горячей плиты – рефлекс, который контролируется спинным мозгом и в целом срабатывает без участия головного. Ощущаемая при этом боль – совсем другое, она возникает в вашем мозге позже. Точно так же муха или мышь, отпрыгивая или замирая в ответ на угрозу, может всего лишь проявлять рефлекс без какого-либо сопутствующего ощущения страха.
Итак, если нейронаука способна предложить лучшую трактовку эмоций (как мне верится), то теперь мы знаем, какой эта наука должна быть. Во-первых, следует сразу переформулировать понятие «эмоции» – так, чтобы оно не требовало приписывания чувств животным. Во-вторых, необходимо определить, является ли поведение выражением какой-либо эмоции, или это просто автоматическая реакция. В-третьих, наука должна предложить способ определить, какого типа эмоцию животное испытывает, а не приписывать ему наши собственные субъективные человеческие переживания. И наконец, изучение работы эмоций в мозге животного должно рассказать нам о том, что происходит с эмоциями и в нашем мозге.
Чтобы у вас появилось некоторое представление, о чем я буду говорить, давайте начнем с самого первого и самого сложного вопроса: возможно ли объективно идентифицировать проявление эмоций у животных, не приписывая им человеческих чувств? Когда я зависаю в размышлениях о мозге и поведении, то обращаюсь за вдохновением к своим кошкам: Серафине – нежной, чувствительной трехцветной кошечке с любознательной пытливой мордочкой, которая выглядит совсем по-человечески, и Бастеру – серому полосатому коту, которого котенком подобрали в кустах за моей институтской лабораторией. Непроницаемый взгляд желтых глаз, энергия и бесстрашие выдают его дикое происхождение. Бастер появился у нас на год позже Серафины, и она так и не смогла к нему привыкнуть. Она старательно избегала Бастера, несмотря на все его попытки добиться ее расположения. Когда он был слишком настойчив, Серафина могла с шипением ударить его лапой, зачастую поранив когтями до крови. Бастер убегал в другую комнату, а она умывалась и возвращалась в свое обычное созерцательное состояние.
Бастер же, напротив, и мухи не обидит. Даже в самых бурных играх он никогда не выпускает когти и кусает только понарошку. Серафина же быстро приходит в ярость, если я не совсем аккуратно играю с ней, и раздирает мои руки своими острыми, как бритва, когтями и зубами. Но был однажды случай, когда Бастер изменился до неузнаваемости. Он не выходит на улицу, но как-то раз увидел через стеклянную заднюю дверь незнакомого огромного серого котяру, который забрел к нам во двор. Оказавшись нос к носу с противником, Бастер испустил глубокий гортанный звук, выгнул спину дугой и вздыбил шерсть так, что хвост стал казаться в несколько раз толще обычного. Он застыл в таком положении, уставившись сквозь стекло, и орал до тех пор, пока чужак не ушел. Вскоре после этого в комнату к Бастеру забрела Серафина – он вдруг развернулся к ней и набросился с невиданной ранее яростью и злобой, оставив на ее носу неприятную царапину, которая заживала несколько недель.
Очевидно, нападение Бастера на Серафину не было всего лишь автоматической реакцией на серого котяру. Скорее всего, Бастер находился в некотором возбужденном состоянии, сохранявшемся и после того, как чужой кот ушел, и в итоге снял напряжение, напав на Серафину. Осознавал ли Бастер свое состояние? Испытывал ли субъективное переживание вроде нашего гнева или ярости? Может быть, да, а может, и нет. Мы этого не знаем. Но я понял, что это неважно, если я на самом деле хочу понять, как такое состояние порождается мозгом. Можно провести такую аналогию: камень, лежащий на солнце, – горячий, а ночью тот же камень становится холодным. Это физическая характеристика камня, которая зависит от количества содержащейся в нем тепловой энергии. Я абсолютно уверен, что у камня нет субъективного ощущения своего тепла, и тем не менее мы можем измерить его температуру термометром.
