Мудрый план пошел насмарку.

Следующей смело вышла

Мать почтенная семейства,

Разодетая так дивно,

Что не описать словами,

В алый шелк, атлас и жемчуг —

В точности императрица.

Грациозно села боком

И осклабилась жеманно,

Сжав в руке букетик белый —

Пышный, как кочан капустный.

И пока ее снимали,

Дама рта не закрывала:

«Точно ли сижу я в профиль?

Не поднять ли бутоньерку?

Входит ли она в картину?

Может быть, мне повернуться?»

Непрерывно, как мартышка,

Лопотала – и, конечно,

Фотография пропала.

Следующим сел сниматься

Сын их, кембриджский студентус,

Предложил он, чтоб в портрете

Было больше плавных линий,

Направляющих все взоры

К средоточию картины —

К золотой булавке, – эту

Мысль у Раскина нашел он

(Автора «Камней Венецьи»,

«Трех столпов архитектуры»,

«Современных живописцев»

И других великих книжиц),

Но, быть может, не вполне он

Понял критика идею —

В общем, так или иначе,

Все окончилось прискорбно:

Фотография не вышла.

Старшей дочери желанье

Было очень, очень скромным:

Ей отобразить хотелось

Образ «красоты в страданье»:

Для того она старалась

Левый глаз сильней прищурить,

Правый закатить повыше —

И придать губам и носу

Жертвенное выраженье.

Гайавата поначалу

Хладнокровно не заметил

Устремлений юной девы,

Но к мольбам ее повторным

Снизошел он, усмехнувшись,

Закусив губу, промолвил:

«Все равно!» – и не ошибся,

Ибо снимок был испорчен.

Так же или в том же роде

Повезло и младшим дочкам:

Снимки их равно не вышли,

Хоть причины различались:

Толстенькая, Гринни-хаха,

Пред открытым объективом

Тихо, немо хохотала,

Просто корчилось от смеха;

Тоненькая, Динни-вава,

Беспричинно и беззвучно

Сотрясалось от рыданий, —

Снимки их не получились.

Наконец, пред аппаратом

Появился младший отрок;

Мальчик прозывался Джоном,

Но его шальные сестры

«Маминым сынком» дразнили,

Обзывали «мелкотою»;

Был он так всклокочен дико,

Лопоух, вертляв, нескладен,

Непоседлив и испачкан,

Что в сравнении с ужасной

Фотографией мальчишки

Остальные снимки были

В чем-то даже и удачны.

Наконец, мой Гайавата

Все семейство сгрудил в кучу

(Молвить «в группу» было б мало),

И последний общий снимок

Удался каким-то чудом —

Получились все похожи.

Но, едва узрели фото,

Принялись они браниться,

И браниться, и ругаться:

Дескать, хуже и гнуснее

Фотографий не бывало,

Что за лица – глупы, чванны,

Злы, жеманны и надуты!

Право, тот, кто нас не знает,

Нас чудовищами счел бы!

(С чем бы спорил Гайавата,

Но, наверное, не с этим.)

Голоса звенели разом,

Громко, вразнобой, сердито —

Словно вой собак бродячих —

Или плач котов драчливых.

Тут терпенье Гайаваты,

Долгое его терпенье

Неожиданно иссякло,

И герой пустился в бегство.

Я хотел бы вам поведать,

Что ушел он тихо, чинно,

В поэтическом раздумье,

Как художник светотени.

Но признаюсь откровенно:

Отбыл он в ужасной спешке,

Бормоча: «Будь я койотом,

Если тут на миг останусь!»

Быстро он упаковался,

Быстро погрузил носильщик

Груз дорожный на тележку,

Быстро приобрел билет он,

Моментально сел на поезд —

Так отчалил Гайавата.