«Извините меня, - сказал он, - я вас совершенно не помню.
- Тогда вы, может быть, помните ту, кого мы звали балериной, и ее сына, маленького Пьера?
- Нет, не помню».
Мне показалось, что он уклоняется от вопросов. Я хотел назвать ему еще имена и потеснить его оборону, но ведь прошло почти полвека, и этого было достаточно, чтобы все забыть.
За стеклом проходили группы туристов, ставшие привычными за несколько месяцев, с рюкзаками и чемоданами на колесиках. Большинство были в шортах, футболках и полотняных кепках с козырьком. Никто из них не зашел в кафе, где сидели мы, как будто оно еще принадлежало другому времени, предохранявшему его от этой толпы. По обеим сторонам бульвара они все шли стройными рядами к станции метро «Севр-Бабилон».
Он положил левую руку плашмя на стол, и я заметил на указательном пальце перстень, на печатке которого были выгравированы инициалы СВ, точно такой же носил Верзини, когда я его знал.
Я не выдержал и сказал, указав на перстень:
«Все те же инициалы?
- Решительно, от вас ничего не скроешь».
Он пожал плечами. Потом достал из внутреннего кармана пиджака блокнотик в кожаной обложке и вырвал страницу. Написал на ней что-то вставленным в блокнотик автоматическим карандашом.
«Если хотите со мной увидеться, вот мой адрес, номер мобильного, а также стационарного телефона».
Он протянул мне листок, на котором было написано:
06.580.015.283
Стационарный: Опера 81.60
9, улица Годо-де-Моруа (9-й округ)
«Звоните лучше на стационарный».
На улице нас сразу затолкали туристы. Они шли плотными группами, перегораживая дорогу.
«Может быть, мы когда-нибудь продолжим наш разговор, - сказал он. – Все это так далеко… Но я все-таки постараюсь вспомнить…»
Он успел помахать мне рукой, но его уже затянуло в толпу, и он затерялся в этом войске, своим беспорядочным бегством заполонившем бульвар.
***
Порою в снах приходит свет того времени, каким он был в иные определенные моменты дня.
Балерина приезжала рано утром, в семь сорок пять, на Северный вокзал. Потом метро до площади Клиши. Здание студии Вакер было ветхим. На первом этаже десяток подержанных пианино стояли в беспорядке, как на складе. Наверху что-то вроде буфета с баром и танцевальная студия. Она брала уроки у Бориса Князева1, русского, которого считали одним из лучших преподавателей… Занималась она вместе с танцовщиками всех мастей: из Оперы и из мюзик-холла, были там Жан-Пьер Боннефу, Марпесса Доун2… и другие, чьи имена я забыл.
Когда занятия были днем, она уходила около семи вечера. Почему студия Вакер ассоциируется у меня с осенними месяцами и самым началом зимы, ранним утром, когда еще темно, и под вечер, когда уже смеркается?
В эти часы было такое чувство, будто вы растворились в городе. Вы шли и были лишь пылинкой в уличной пыли. Вскоре ей стало не нужно садиться в вечерний поезд на Северном вокзале и возвращаться в дальний пригород. Комната, которую она сняла на улице Кусту, была совсем рядом со студией Вакер. Достаточно пройти вдоль фасада лицея Жюль-Ферри и дальше по бульвару до площади Бланш. Даже в начале зимы в воздухе веяло каким-то теплом. А когда холодало, огни бульвара были еще ярче и дружелюбнее. На центральной насыпи перед самым Рождеством устанавливали ярмарочные шатры. И еще балетные термины вспоминаются мне, хотя сегодня я не знаю их точного смысла. Диагональ. Вариация. Дебуле. Партерный экзерсис. Я и сейчас иногда повторяю их про себя или шепотом. Надо еще научиться «ломать локоть», чтобы создать впечатление хрупкости. Да, ломать локоть. Танец, говорил Князев, это дисциплина, позволяющая вам выжить. Однажды вечером он сидел с ней в баре студии Вакер, в полумраке. Они были одни, уроки давно закончились. Он объяснял ей, что эта дисциплина по-настоящему наполняет жизнь смыслом и не дает сорваться. Он сам… Ее удивили его признания, обычно он был так сдержан и по-военному строг. Знаешь ли ты, почему русские блистали в этой дисциплине больше других? Потому что многим из них приходилось бороться с внутренним хаосом, с душевной смутой и нападавшей время от времени хандрой. И он смеялся, потому что она слушала его, раскрыв рот. «Ты моя любимая ученица, и не надо бояться страдать и кровоточить в пуантах. Понимаешь?» Впервые он по-настоящему говорил с ней. На уроках она так мало верила в себя, что ей и в голову не могло прийти, что он обратит на нее особое внимание. И правда, она часто занималась с балеринами и танцовщиками старше и опытнее ее. А в этот вечер он сказал ей, что она его «любимая ученица». И даже добавил, имея в виду одну из своих бывших учениц: «Если будешь продолжать в том же духе, станешь так же хороша, как Шовире3…»
Они расстались у выхода из студии Вакер, и она стояла неподвижно, провожая его взглядом, пока он не скрылся в конце бульвара Батиньоль, в своей старой куртке на меху и надвинутом до бровей берете. Она видела его со спины, и ей казалось, что Князев невесом и ноги его едва касаются земли. Вот это и есть танец, говорил он обычно своим ученикам. Столько труда, чтобы создать иллюзию, будто взлетаешь без усилий на несколько метров над землей. Она шла под деревьями по насыпи и чувствовала сильное возбуждение, повторяя про себя слова, которые он ей сказал: «Ты моя любимая ученица». Поднимаясь в свою комнату, она даже не чувствовала под собой ступенек лестницы.
***
Я так никогда и не узнал, каким образом она познакомилась с Овином. Она говорила мне, что это друг детства, с того времени, когда она жила в Сен-Ле-ла-Форе. В первый раз я увидел Овина в тот вечер, когда мы втроем встречали маленького Пьера на Аустерлицком вокзале.
До тех пор я не знал, что у нее есть сын. Мы пришли заранее, почти за полчаса. Пьер ехал один, и она боялась, что он потеряется. Мы сели на скамейку в зале ожидания, поближе к пути, на который прибывал поезд.
Она мало что объяснила мне насчет своего сына. Пьеру было семь лет, и она оставила его своим родителям. Ничего не было сказано об отце ребенка. Овин наверняка знал больше.
Когда поезд въехал на вокзал, мы уже стояли у выхода на перрон. Она с тревогой всматривалась в поток пассажиров, не различая Пьера среди всех этих людей, тесно прижатых друг к другу. Через некоторое время поток иссяк, оставались только отдельные пассажиры. Мы пошли по перрону в обратную сторону. Овин первым увидел, как он выходит из хвостового вагона, как будто до сих пор он боялся потеряться в толпе.
Мне показалось, что она робела перед своим сыном. Он тоже явно отнесся к ней довольно сдержанно. Они стояли лицом к лицу, как будто наблюдая друг за другом, потом она наклонилась к нему и неловко поцеловала. Мне стало интересно, сколько же времени она его не видела. Ответа на этот вопрос я от нее так и не получил. С ней часто все вот так оставалось неясным. На отвороте пальто Пьера я заметил нашивку, на которой было написано только его имя, такие были у детей, которых эвакуировали поездом во время войны. Овин нес его чемодан, маленький чемоданчик из жести. На стоянке такси народу было немного. Она села с Овином и Пьером на заднее сиденье, а я впереди.
Пьер смотрел в окно. Знал ли он Париж? Если он приехал впервые, то наверняка должен был сохранить в памяти этот путь через город. Но вспомнит ли он тех, кто ехал с ним? Мы выехали на площадь Конкорд, и я повернулся к нему. Все эти горящие фонари его явно впечатляли. Она тоже сидела молча. Разлука, должно быть, была долгой, потому что ей нечего было ему сказать.
Такси остановилось перед кирпичными домами на площади Порт-де-Шамперре. Она поселилась здесь совсем недавно, поэтому и забрала Пьера в Париж.
«Надеюсь, комната тебе понравится».
Он не отвечал. Задрав голову, смотрел на фасады домов.
***
Этот период был самым смутным в моей жизни. Я был ничем. День за днем мне казалось, что я парю по улицам, я не мог отличить себя от этих тротуаров и огней и становился невидимым. А ведь у меня был перед глазами пример человека, занимающегося трудным искусством, «очень, очень трудным», как повторял Князев со своим русским акцентом, таким легким, что мне он казался английским или венским. И я уверен, что пример балерины, хоть я сам этого ясно не сознавал, побудил меня мало-помалу изменить свое поведение и вырваться из этого тумана, этого небытия, в котором я жил.
