А голос снова произнес:
— О, Жапар!
Теперь уж сам Жапар не выдержал и вышел в сад. Он стоял тихо и прислушивался, поджидая нового зова, недоумевая про себя, что же все-таки происходит?..
— О, Жапар! — послышалось из-за розового куста.
Жапар вздрогнул, хотя, как считал, не был суеверен. И ему очень захотелось вернуться в дом, но так постыдно Жапар ни от кого не бегал, поэтому и сейчас решился подождать, что будет дальше. А голос не умолкал:
— О, Жапар!..
— Да кто ты, таинственный куст? — вопросил осторожный Жапар.
— Не куст я, а Каип, сбежавший от операции!..
Жапар, расхохотавшись, тут же заглянул за розовый куст и едва удержался на ногах, узрев полуголого Каипа. Жапар быстрехонько, беспокойно озираясь по сторонам, схватил Каипа за руку и временно переправил его в кладовку, сам бросился в дом за одеждой.
И надо же было в это самое время Бабюшай отправиться в кладовку по хозяйственным надобностям. Едва переступив порог, она разразилась истошными воплями, хотела бежать, но, задев за порог, растянулась во всю длину, потом, уже не в силах подняться от страха, охая и призывая на помощь, поползла к дому.
Появившийся в это время на тропинке Маматай помог подняться девушке.
— Что случилось, Букен? Ну что с тобой, дорогая?
Тем временем Жапар проскользнул в кладовку и подсунул под мышку Каипа собранную наспех одежду:
— Быстренько одевайся и в сад… Должен прийти, как и полагается аксакалу, через калитку, чтобы все встретили с почетом, — и вернулся в дом с заботливым вопросом: — Что случилось, доченька? Почему кричала?
— О-о-о, — только всхлипывала Бабюшай, выбивая частую дробь своими крупными белыми зубами о край стакана с водой, поднесенный заботливым Маматаем, — О, папа, там… в кладовке…
— Успокойся, мало ли что в темноте привидится!..
— Привидится! — вдруг рассердилась и вскочила с места Бабюшай. — Да я, как сейчас тебя, папа, в упор видела… шайтана, старого, облезлого, покрытого белой шерстью!..
— И с рогами?.. — ехидно выспрашивал ее Жапар.
— Рога не заметила, а вот копыта, кажется, были!.. — в тон Жапару отрезала Бабюшай.
Жапар взял Бабюшай за руку и повел в кладовку.
— Вот видишь, доченька, никого здесь нету! Устала, наверно, вот и почудилось невесть что… От усталости все, поверь мне…
Бабюшай промолчала, но осталась при своем мнении. А в доме отчаянно заливался телефон, и Жапар трусцой кинулся в дом.
— Алло, алло!.. Торобек? Ха-ха-ха… Давай ко мне!.. Да не бойся, все в порядке.
Их шутливую перебранку Маматай, сидевший недалеко от телефона, расслышал отчетливо, но вот по какому поводу, догадаться не мог… И Жапаров смех показался почему-то обидным, так и резанул его по сердцу. Вскоре он открыл окно и свесился через подоконник в сад, вдохнув всей грудью легкий, слегка подмороженный вечерним предзимником воздух. И тут он невольно услышал разговор Жапара, Торобека и своего отца, постепенно стал улавливать его суть…
Стыд за отца горячей, ослепляющей волной ударил в виски Маматая. Он не мог больше оставаться в этом доме и, сославшись на ночную смену, быстро ушел, чтобы не встретиться с отцом и не наговорить ему лишнего.
«Почему отец хитрит, ловчит… И только одному ему не видно, какой он смешной… Да и Жапар с Торобеком хороши, нечего сказать! Хотя бы со мной посчитались… Ноги моей там больше не будет!» — в конце концов решил Маматай. Ему было непонятно, как могут пожилые, уважаемые люди вести себя, как мальчишки…
XV
Как только до Алтынбека дошли слухи о том, что родители Маматая были на званом ужине у Жапара Суранчиева, сердце его тревожно и самолюбиво сжалось: «Ах, значит, так, официально! Значит, можно считать, помолвка состоялась!..» Ведь ему не были известны истинные мотивы посещения Каипом дома своего давнего знакомого. Алтынбек долго прикидывал, как быть, и понял, что разговора с Маматаем ему не избежать, и пригласил его к себе в ближайшее воскресенье, благо жили они в соседних кварталах.
Алтынбек приготовился к визиту Маматая со всем тщанием, на которое был способен. Он поджидал его в своей комнате, обставленной шикарной импортной мебелью. И костюм у Алтынбека такой же изящный, с иголочки… Со стороны могло бы показаться, что ждет он не своего подчиненного, а, по крайней мере, сватов…
Маматая он усадил в низкое мягкое кресло, так что коленки Маматая вмиг оказались почти на уровне носа, что привело его в немалое смущение, и предложил заграничные сигареты. Оба с удовольствием закурили.
Потом на низком столике появилась пузатая бутылка с яркой этикеткой и коньячные рюмочки… Чувствовалось по всему, что Алтынбеку доставляет огромное удовольствие эта демонстрация своего благополучия и умения жить в ногу со временем…
Голос у Алтынбека после выпитого коньяка стал вкрадчивым, завораживающим:
— Мы детьми, Маматай, пили воду из одного сая, дышали одним воздухом… Выпьем, пожалуй, за тот воздух и за ту воду…
Маматай выжидательно поглядывал на хозяина дома, держа в руке недопитую рюмку.
— Выпили мы с тобой, Маматай, — Алтынбек сделал многозначительную паузу, — за то, что родичи мы и земляки… Кто тебе первым руку помощи протянул на комбинате, а? Я, Алтынбек!.. Или забыл? Хорошее-то быстро забывается, иначе бы не ответил мне на добро злом…
— Не знаю, Алтынбек, в чем ты меня упрекаешь? Видно, по-разному мы с тобой понимаем жизнь, видно, и так бывает: воздух один, вода одна, а люди вырастают разные…
— Не мудри, земляк!.. Есть древний киргизский обычай слушать старшего… А кто из нас старший?.. Я! — Алтынбек холеной ладонью ударил себя в грудь. — Заметь, и по годам и по положению…
Маматай приподнялся в кресле, видя, какой оборот начинает принимать их разговор, чтобы в любую минуту покинуть дом Алтынбека.
— Ты знаешь отлично, Алтынбек, не признаю ни аксакальства, ни родства, ни землячества! Все это было, да быльем поросло… Я за справедливость, на чьей бы стороне она ни была!
Алтынбек подошел к Маматаю и мягко надавил на его плечо, мол, сиди спокойно, долг гостеприимства не нарушу, прошелся по комнате, заложив руки за спину, налил себе еще коньяку.
— Что ж, Маматай, тем хуже для тебя… В сущности, ты меня освобождаешь от всех этих моральных обязательств по отношению к тебе и твоему роду… И все же предупреждаю, что могу тебя под суд подвести как нарушителя финансового закона госпредприятия! А это весьма тяжкая статья…
— Лучше говори прямо, Алтынбек, зачем вызвал… А все эти дешевые приемчики для простаков!
И тут Алтынбек выкинул свой тайно припасенный козырь:
— А знаешь ли ты, что твой отец — убийца?!.
Маматая как катапультой подкинуло с кресла.
Голос Алтынбека звучал жестко, хлестко:
— Сидеть! Было дело! Комсомольца прикончил, активиста… Такое и за давностью преступления не простят. — Алтынбек наклонился к самым глазам Маматая: — Сомневаешься? Знай, такое на ветер не бросают! За каждое слово готов ответить перед законом. Сам тебя на своей машине свезу к твоему отцу, чтобы из его собственных уст услышал подтверждение.
Маматай окаменел в кресле.
Взглянув на него и определив, что Маматай доведен до необходимой кондиции, Алтынбек решил снять с него напряжение:
— Ладно, можешь не беспокоиться. Я ведь — могила… Только уж и ты мне службу сослужи…
Маматай, как после гипноза, наконец пришел в себя, почувствовав неимоверную ломоту во всем теле, обмяк в алтынбековском кресле. Ему хотелось подняться и уйти из этого змеиного логова, но не было сил. Алтынбек же решил, что сломил гостя и теперь он в его беспредельной власти.
— От тебя требуется совсем немного… — Голос Алтынбека опять набирался вкрадчивости и налипал в ушах Маматая, как смола. — Ни убивать, ни воровать тебя не пошлю… Но ты вмешался в мою личную жизнь, в мою любовь… Я женюсь на Бабюшай, а не ты! Понятно? Ты, конечно, не раз слышал о наших отношениях и все же вставил клин между нами…
