До вечера Жокен бродил по двору и саду, выглядывал на улицу: не идет ли Саяк? Но тот словно в воду канул. И тех, кто приехал с ним, не видно. «Наверно, Саяк повел их к своим приятелям», — решил Жокен.

В полночь, когда Жокен наконец уснул, Жамал вышла из дома. Грузовик, на котором приехал Саяк, стоял невдалеке от ворот. Она заглянула в кабину, в кузов — ни Саяка там, ни его спутников. Перед ней таинственно светился облитый лунным светом лес. «Где же ему быть теперь, как не там!»

…Она знала лесную тропу, по которой чуть не целый год ходил Саяк, и теперь шла по ней.

* * *

Саяк медленно шел по лесной тропинке. Ночь была прохладной, тихой, и листья не шелестели, а лишь чуть вздрагивали, словно со сна. И в глубокой живой тишине медленно растворялись и осторожные голоса ночных птиц, и доносящееся из далеких предгорий ржание дерущихся жеребцов. И растворялись в ней сомнения и тревоги Саяка.

Он знал, что теперь надо делать и о чем говорить с Жамал. Нельзя оставаться ей с Жокеном. «Заберу ее в город, найду жилье, помогу деньгами. Она молодая, прекрасная женщина. Еще не поздно ей начать все заново. Найдется, обязательно найдется человек, который полюбит ее».

Саяку вдруг захотелось сойти с тропы, спуститься по крутому склону, и он шагнул в сторону, настороженный, внимательный, протягивая вперед свою палку, чтобы не натолкнуться на колючий кустарник. Склон становился все круче и круче, все труднее было на нем держаться. Но подстерегающая опасность и ничем не оправданный риск впервые в жизни радовали Саяка, и он тихо пел, обнимая деревья, прижимаясь щекою к шершавой и теплой, хранящей дневное солнце коре.

Внизу, вытекая из скалы, бился родничок, звуки его становились все отчетливей. Саяк знал этот родник. Еще немного, и он доберется до него, а там тропа… Вдруг оборвалась ветка, за которую слепой ухватился, и он упал почти у самого родника, больно ударившись ногой о камень. И тут же тишину разорвал тревожный женский крик:

— Саяк! Что с тобой, Саяк!

— Жамал! Откуда ты? — изумился Саяк.

— Я… — «искала тебя», хотела сказать Жамал, но не посмела. — Тебе не больно?

— Нет, — сказал Саяк, не придавая случившемуся значения. — Мне такие штуки привычны. Слепой ведь…

Голос Жамал дрогнул:

— Зато ты в жизни не спотыкаешься.

Жамал робким движением обняла его за шею, склонила голову ему на грудь, заплакала, но не так горько, как вчера. Саяк положил руки на хрупкие плечи Жамал:

— Почему ты плачешь? Скажи!

Жамал медленно, как бы заставляя себя говорить, спросила:

— Что ты вечером сказал Жокену?

— Сказал ему правду, сказал, что люблю тебя…

Эти слова вырвались у Саяка как вопль отчаяния. И в ответ горячий шепот:

— И я тоже люблю тебя, Саяк.

— Я слепой, Жамал!

— Не говори так! — Жамал зажала ладонью его рот. — Больше никогда так не говори.

* * *

Жамал вернулась домой на заре, надеясь, что Жокен еще спит и она успеет увести Алиму к соседям, а потом уж скажет Жокену все как есть. Правда, будь ее воля, она бы ночью разбудила шофера и, прихватив Алиму, сбежала бы в город с Саяком. Но тот об этом и слышать не хотел: «Жить, Жамалка, надо достойно, не боясь никого. Иначе лучше не жить».

Но Жокен уже давно не спал. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, курил. Жамал остановилась у окна.

— Где ты была ночью?

Жамал растерялась, не нашлась, что ответить.

— Где ты была, спрашиваю?

Грубый голос Жокена, показавшийся Жамал каким-то уродливым, привел ее в себя и даже успокоил.

— В лесу была.

— В лесу?!

— Да, в лесу с Саяком. Я его люблю.

— Ха! Слепого, не нашла себе получше, с глазами.

— Люблю только его.

От этих слов и от того, как уверенно и даже надменно они были произнесены, Жокен чуть не задохнулся. В глазах его зажегся волчий блеск.

Жамал выдержала и этот взгляд, и Жокену стало ясно, что ее сейчас покорить невозможно. «Не надо спешить, — успокаивал он себя, — убить ее никогда не поздно». Стараясь не выдать нерешительности и волнения, он спросил:

— Давно его любишь?

— Всю жизнь.

— Чего же ты раньше об этом мне не сказала?

— А чего с тобой про любовь говорить! Ты похитил меня, насильно привез сюда в Арслан-Боба, в дом своей старшей сестры, — Жамал на минуту умолкла. — Похищают и по любви, — вдруг сказала она мечтательно, — а ты схватил и уволок меня, как волк овцу. До любви ли было…

— А теперь?

— Теперь мне хорошо, теперь люблю.

— Нет, — закричал Жокен. — Нет! Он тебя соблазнил, этот несчастный слепой. Застрелю его, как собаку.

Он сорвал со стены двустволку и выбежал из дома. Жамал вздрогнула: Саяк в лесу — в такой ранний час он посчитал неудобным идти к Аскару, у которого ночуют шофер и экспедитор.

— Вернись, Жокен! Он не виноват! Я сама, сама…

Но разъяренный Жокен не слушал ее. Он отвязал гнедого, вскочил на него и, пришпорив, помчался к ближнему лесу.

* * *

Саяк сидел у огромного орехового дерева, росшего у самой тропы. Вдруг он услышал приближающийся конский топот и сразу понял, кто его ищет. Саяк встал. Он слышал, как Жокен спрыгнул с коня и взвел курок двустволки.

— Я искал тебя, чтобы убить.

— За что, Жокен?

— За то, что соблазнил мою жену.

— Нет, я ее не соблазнял.

— Ты был с ней ночью в лесу?

— Был.

— Вот за это застрелю тебя и закопаю там, где стоишь.

Саяк невольно прижался спиной к стволу.

— Сейчас умрешь, как собака. Что хочешь сказать в последнюю минуту?

Саяк молчал.

— Жить тебе хочется?

— Очень! — признался Саяк. — Особенно теперь, когда то, о чем мечтал всю жизнь, сбылось.

— Значит, добился?

— Да, добился.

— За измену она поплатится головой. Застрелю тебя, потом пойду к ней и буду ее мучить: сначала выколю ей глаза, чтобы она была похожа на тебя и чтобы ходили вы на том свете, держа друг друга за руку. Аллах за это будет мне благодарен.

— Что ты говоришь, Жокен! Убей меня, но за что ее?

— За то, что она осквернила брачное ложе.

— Опомнись, Жокен. Этого не случилось.

— Правду говоришь?

— Истинную правду.

— Ты же сам сказал, что добился того, чего хотел.

— Да, я добился своего. Ее душа принадлежит мне.

— Душа?! — Жокен усмехнулся. — Душа ее принадлежит аллаху.

— Я забыл о вере, и потому она принадлежит мне.

— Аллах покарает тебя, отступника. — Саяк почувствовал, что ствол ружья уже не упирается ему в грудь. — За что ты так ненавидишь меня? — недоуменно спросил Жокен.

— Тебя есть за что ненавидеть, но я еще помню вкус той круглой дыни-скороспелки, которую ты прислал мне в больницу, когда я упал с тополя.

— Слушай, Саяк. Разве на свете мало женщин?

— Много…

— Ну и женись себе на счастье и живи.

— Но люблю-то я только Жамал!

— Несчастный слепой! Потому ты и крутился целый год здесь, чтобы заморочить ей голову.

— Я не морочил ей голову. Я только помог ей правильно увидеть мир.

— Брось болтать. Я хочу пощадить тебя, потому что ты слепой и чтобы не пролить кровь своего рода. Слышишь, оставлю тебе жизнь, но только с одним условием: ты сейчас же уберешься отсюда навсегда и не будешь вмешиваться в мою семейную жизнь.

— Нет, этого не будет, Жокен. Я уеду только с Жамал. Вот так мы и договоримся.

Жокен снова подскочил к Саяку и почти вплотную приставил ружье к его груди.

— Убью тебя, твой труп не найдут, — крикнул Жокен, — и не узнают, кто тебя убил.

— Найдут, — закричал Саяк, — еще как найдут, никуда ты не денешься! — и ударил рукой по ружью.

Ружье выпало из рук Жокена, и он сразу отскочил от Саяка, боясь, что тот нападет на него. Саяк нашарил ногой ружье и отбросил его в сторону Жокена:

— Возьми!

* * *