— Не говори глупостей, — сказала Памела. — Никто не думал прятаться. Ты ведешь себя как ребенок — закрываешь глаза, считаешь вслух, а потом бежишь куда-то…
— Папа играет с нами в прятки, — сказала Элен, критически глядя на заляпанные грязью брюки Себастьяна.
— Элен, милая, — пробормотал Себастьян и поднял девочку на руки. — Ты только не волнуйся, пожалуйста.
— Я и не волнуюсь, — объявила Элен, болтая ногами. — Я хочу пить. И сэндвич.
— Я оставил баул в машине, — сказал Себастьян.
— Что с тобой сегодня? — возмутилась Памела. — Я помню, ты вытащил мешок из багажника и поставил под сосной, прежде чем отогнал машину… не знаю куда. Да вот же он стоит!
Баул действительно стоял под сосной, но так, что увидеть его с поляны было невозможно, вот Себастьян и…
Нет. Он точно помнил, что не вынимал баул из багажника. Он вообще о нем забыл. И Элен с Памелой не было на поляне, когда он открыл глаза, — не было, и пусть они утверждают, что хотят, не было их, и все.
Может, и Годзилла ему почудился?
Памела расстелила на траве бумажную скатерть, раскрыла пакет с сэндвичами, а Себастьян, усевшись рядом с Элен, положил руку ей на колено и спросил тихо:
— Послушай, мы играли, верно? Ты была Годзиллой…
Элен подняла на Себастьяна удивленный взгляд.
— Я? — сказала она. — Я никогда не бываю Годзиллой, когда мы с тобой играем. Годзиллой бываешь ты, забыл, что ли?
— Но сейчас, недавно…
— Басс, — резко сказала Памела, — оставь Элен в покое.
— Хорошо, — пробормотал Себастьян, глядя на жену: она действительно вела себя так, будто ничего странного и страшного не происходило, обычный пикник, только не очень близко от дома, вот, держи, это с сосиской, как ты любишь, и возьми кетчуп, а тебе, детка, с яйцом, твой любимый…
— Я тоже хочу кетчуп, как папа, — попросила Элен. — И колу.
Они сидели на траве, ели сэндвичи, запивали колой, в лесу стояла такая тишина, что слышно было, как шуршат шины автомобилей на шоссе, в трехстах — не меньше — ярдах отсюда. Себастьян ничего не спрашивал, ему нужно было сначала подумать. Он привык верить своим ощущениям. Ощущения и память о них создают мир, и если ощущения говорят одно, память другое, а люди, тебя окружающие, утверждают третье…
Значит, либо ты сошел с ума, либо с ума сошел мир…
Стресс. Он ведь тоже в тот момент был в состоянии стресса. Закрыл глаза и… Оказался в другом мире? Там, где он, Себастьян Флетчер, находился в лесу один? Как такое возможно?
А как возможно, чтобы трехлетняя девочка превращалась в выдуманное ею же страшилище, а потом совершенно об этом не помнила?
Когда с едой было покончено, Памела сложила мусор в полиэтиленовый мешок и сказала:
— Элен, давай выроем ямку и закопаем.
— И вырастет мешочное дерево? — оживилась девочка. — Большое-большое?
— Ну нет, — улыбнулась Памела, — мешки на деревьях не растут. Это не яблоки. Мешки делают на фабриках, а старые и использованные надо выбрасывать в урну, но здесь их выбросить некуда, поэтому давай выкопаем ямку и…
— Давай, — согласилась Элен и принялась ковырять одноразовой вилкой сухую почву. — Только я сама видела, как пакеты растут на дереве. Маленькое такое, не выше меня. Куст, наверно. А яблоки на деревьях не растут, они в таких бутылочках получаются… или в баночках… Я видела…
— По телевизору? — спросил Себастьян. — Анимационные фильмы должны развивать у детей фантазию, а на самом деле…
— Совсем не по телевизору, — обиженно прервала Элен. — У меня была такая баночка… яблоко там было недозрелое, и ты сказал, что оно созреет через две недели, если воду менять. А если не менять, то сгниет.
— Я сказал? — удивился Себастьян. — Дорогая, я не мог сказать тебе подобную чепу…
— Басс, — вмешалась Памела, — думай, что говоришь!
— Да-да, — поспешно согласился Себастьян. — А пакеты действительно растут на дереве?
— Конечно, — снисходительно улыбнулась Элен, продолжая копать. Себастьян помог, и вскоре, положив мешок с мусором на дно ямки, они забросали ее землей. Элен стала выдирать травинки из-под дерева и втыкать их в получившийся земляной холмик, но травинки падали, девочка сосредоточенно пыталась их выпрямить, а Себастьян подошел к сидевшей с безучастным видом Памеле и сказал тихо:
— Ты думаешь, она видела деревья, на которых…
— Я не знаю, что она могла видеть. И что она видит сейчас, не знаю тоже. И что слышит. Позови ее — ты думаешь, она отзовется сразу?
— Все дети, когда играют, становятся такими сосредоточенными…
— Да? А может, все дети, когда играют, действительно видят другой мир и слышат не то, что происходит здесь?
— Чепуха, — пробормотал Себастьян. — Ты тоже была ребенком. И я. Не помню, чтобы я видел что-то еще, кроме нашего двора с голубятней, а когда мы с Сэмом играли в корабли пиратов, нам и в голову не приходило, что корабли настоящие, а пираты могут зарубить нас абордажными саблями. Это были обычные деревяшки, и только наша фантазия…
— А если бы кто-нибудь, как твой Форестер, в это время снимал тебя камерой со скоростью шестьдесят тысяч кадров в секунду…
— Ничего бы у него не получилось, — с некоторым напряжением рассмеялся Себастьян. — Я слишком быстро бегал.
Со стороны дороги послышался двойной автомобильный сигнал, повторившийся через несколько секунд.
— Наверно, это Форестер, — сказал Себастьян. — Пойду проверю.
Он не стал выходить из подлеска, выглянул из-за дерева — это действительно был Форестер, он сидел за рулем, беспокойно глядел по сторонам и, похоже, не знал, что предпринять, если окажется, что он ошибся и приехал не туда, куда было нужно.
Себастьян вышел к дороге и помахал рукой.
— Слава Богу! — воскликнул Форестер. — Забирайтесь в машину. Где ваша жена? И дочь?
Себастьян показал рукой.
— Побыстрее, — поторопил Форестер.
Себастьян с Элен забрались на заднее сиденье, Памела устроилась рядом с Форестером, похоже, что никакая сила не могла заставить ее сесть с девочкой, хотя совсем недавно она держала Элен на руках, говорила с ней и вообще не проявляла беспокойства.
Выехав на шоссе, Форестер свернул влево.
— Мы едем не к вам? — удивился Себастьян.
— Ко мне, — сказал Форестер, глядя на дорогу. — Сделаем крюк, объедем Пикскил. Там на шоссе два полицейских поста — в южном направлении. Что с Элен?
— Когда она начинает волноваться, — сказал Себастьян, — что-то, видимо, смещается в частоте… Я не знаю.
— Это кошмар, — тоскливо произнесла Памела, — так невозможно жить.
— Пожалуйста, Пам, — начал Себастьян, но Форестер прервал их обоих:
— Не нужно сейчас спорить, поговорим у меня, постарайтесь сделать так, чтобы Элен поспала хотя бы час — полтора, пока мы доедем, хорошо?
— Хотела бы я видеть, как это… — начала Памела, но Себастьян мягко положил руку ей на плечо и, наклонившись вперед, прошептал:
— Тише, Пам. Она дремлет.
Элен забралась с ногами на сиденье, она пока не спала, глаза ее были приоткрыты, но видела девочка что-то свое, то ли придуманное, то ли настоящее, но, скорее всего, не спинку переднего сиденья, не окно машины, не солнце за ним, а что-то более далекое, но ей более близкое, так казалось Себастьяну, и он, конечно, мог на этот счет сильно заблуждаться — он погладил Элен по голове, девочка вздохнула, глаза ее закрылись, и она заснула, как спала обычно дома после обеда, свернувшись калачиком и прижавшись щекой к любимой игрушке.
В районе Тарритауна их обогнала полицейская машина, и Себастьян втянул голову в плечи, а уже неподалеку от университета стоял на дороге полицейский пост, но Форестер, не доезжая, свернул направо и, показав пропуск белозубому сторожу-афроамериканцу, въехал на территорию кампуса. Телефон его несколько раз звонил, но Форестер на звонки не отвечал, только смотрел на дисплей и что-то бормотал себе под нос.
На стоянке машин было немного, физик сказал: «Идите за мной», — и Себастьян взял Элен на руки, она не только не проснулась, но, похоже, заснула еще крепче — то ли ее укачало в дороге, то ли сказались волнения.
