— Ну, пора, — сказал он, хотя на самом деле время не имело никакого значения.

Они вышли из домика. Ночной воздух был сырым и холодным, высоко и неровно прилепленный месяц слабо очерчивал контуры заборов и крыш соседних дач. Где-то на другом краю поселка с расстановкой лаяла собака, а звук был ясный и чистый, как будто из соседнего двора.

— Ну, ты идешь?

— Сейчас, — сказал Мотин. — Я, кажется, трубу не закрыл. Выдует комнату, пока летаем.

Мотин убежал, а Гоша, воспользовавшись паузой, достал «Мальборо». Можно было перекурить и в будущем, но Гоша почему-то сразу решил, что там курить нельзя. Не то что нельзя, а некрасиво — таскать свои окурки в будущее… Посасывая сигаретку, Гоша автоматически выдернул из березовой бакулки топор и тюкал им по заборному столбу. Хороший топор, острый, заточенный специально для злобных пришельцев… «Есть мнение прекратить ничем не спровоцированную агрессию! Возражений нет, переходим ко второму вопросу».

Гоша подумал и сунул топор внутрь Машины, на всякий случай. Не зря генералиссимус Суворов поучал: «Пуля — дура, а штык — молодец».

Вернулся Мотин.

— Давай покурим, — предложил он.

— Да я только что выбросил.

— Ну ладно тебе, давай.

— Трусишь поди, Мотин, — проницательно сказал Гоша, изгибая бровь. — Ты не боись, я сам все сделаю. Твое дело — как в такси: доставить по адресу.

— Есть немного… поколачивает… — признался Мотин, бездумно шаря глазами по окрестностям. — Слушай, может, завтра слетаем? Нам ведь без разницы…

— Это тебе без разницы. А мне завтра в Москву, — отрезал Гоша. — Я у тебя и так уже третий день загораю.

— Ну ладно тебе, ладно, — смутился Мотин. — Может, еще курнем?

28.

Втиснулись еле-еле: пушка занимала места, что здоровый мужик, а пространства в Машине было только на двоих. Хорошо, что лететь недалеко — за двести сорок восемь лет, по пространственным меркам — как от трех вокзалов до Арбата.

Весна в тот год будет, видать, теплой — стояла середина апреля, а свежая зелень уже бушевала вовсю, словно в конце мая. И теплынь была — хоть загорай. Правда, под луной не слишком загоришь — проявились они в начале десятого вечера, в фиолетовых сумерках, на поляне среди леса.

Поляна оказалась небольшой — неисторическая полянка, не для битв, меняющих облик планеты. Травка да цветочки, а вокруг — заросли кустарника и высокая стена леса. Лес стоял так плотно, что близкое шоссе никак себя не проявляло. Мотин долго подгонял Машину по часам, как новичок на экзамене — нервничая, дергая аппарат взад-вперед и во Времени, и в Пространстве, но, наконец, проявил ее.

Тем не менее посадка была выполнена удачно: Машина заняла место прямо посреди поляны… Небо над лесом быстро темнело, и тонкие проколы звезд становились ярче.

Гоша выбором оказался недоволен. Нахмурился. Но критиковать не стал, сказал только недовольно:

— Дежа вю какое-то. Как будто в каком-то кино видел все это… — И, вынув орудие, стал его заряжать.

Мотин промолчал. Закусив губу, он пристально всматривался в небо. А перед глазами было совсем иное.

29.

…Они вышли из дачки, Гоша размашисто шагал впереди, легко держа на плече великанскую пушку и пытаясь что-то насвистывать, хотя свистеть никогда не умел. Мотин семенил сзади, в неизменном легком плаще и шляпе.

— Боря… — Шепот был практически не слышен, Гоша точно его не мог расслышать, да и любой другой бы не смог, — а Мотин, взвинченный и без того, скорее почувствовал голос, чем расслышал его. А обернувшись, он понял, отчего так: в густой тени от высокой поленницы, согнувшись в три погибели, стоял второй Мотин.

Мотина окатило морозной волной страха. Ему вдруг показалось, что это — зверь-оборотень из будущего каким-то образом пробравшийся к ним. Но это, без сомнения, был он сам: в легком плащике, продрогший от вечернего морозца, но… трясущийся не только от этого. Глядя на себя в зеркало, Мотин никогда не видел таких глаз, как сейчас.

— Ну, ты идешь? — гаркнул от Машины Гоша.

— Сейчас-сейчас! — ответил Мотин — и, шепотом, уже себе: — Ну?..

— Гоша погиб, — прошептал второй Мотин.

— Как? — выговорил Мотин, втискиваясь в тень рядом с двойником.

— Мы думали, у нас будет какое-то время, но все произошло слишком быстро. Честно… Когда эта тварь кинулась на Гошу, у него просто не было шансов…

— Сволочь ты, Мотин, — сказал Мотин себе. — Как ты мог Гошку бросить?

Второй Мотин зубами заскрипел:

— Ничего я сделать не мог: когда все случилось, я в Машине ждал, а Гоша на поляну выскочил. И то: если б я на миг задержался — не стоял бы тут. Честно. Там, Боря, все не так делать надо, слышишь?

— Мы сейчас пойдем и зверя этого на кусочки, — зло сказал Мотин. — А ты всю оставшуюся жизнь будешь, как… как… — он запнулся, потому что вдруг понял, что этот трясущийся бледный индивид — не просто человек с его лицом, не просто двойник, как те зверики, а он сам, один в один, постаревший всего на час, не больше… И Мотин не стал заканчивать фразу.

— Говори, — выдохнул Мотин. — Только быстро. Гошка ждет.

— Поверь мне, Боря, выход у тебя только один, — торопливо зашептал второй Мотин. — Только не знаю, получится ли у тебя…

— Знаешь, — сказал Мотин, глядя на бледного себя, когда тот закончил объяснять, — теперь у меня точно получится. Раньше могло не получиться. А теперь — точно.

Его тоже начало трясти — то ли от злости, то ли от понимания того, что должно произойти, и потому — от безнадежности. А может, просто от банального страха, потому что он все еще был таким же Мотиным, как и стоящий перед ним…

— Давай перекурим, — сказал он, подойдя к нетерпеливо переминающемуся Гоше. Выглядел Гоша как Кудеяр-разбойник: редеющие иссиня-черные кудри дыбом, нос с горбинкой и сумасшедший взгляд; дорогая дубленка нараспашку. Господи, Гоша… Может, мне одному? Нет, не отговорить. Да и не получится у одного…

— Да я только что выбросил, — сказал Гоша.

30.

…— Так, — строго сказал Гоша. — Ты тут не спи. Сколько времени осталось?

Мотин посмотрел на хронометр.

— Пять минут плюс-минус минута.

— Раззудись плечо, — сказал Гоша, снимая дубленку и забрасывая ее в кабину. — Э-эх!

Он вскинул орудие к плечу. Над стволом развернулся слабо мерцающий прямоугольный экран, расчерченный частой сеткой координат. Гоша поиграл сенсорами, и по экрану поползли сиреневые искорки — это скользили по своим орбитам многочисленные космические спутники.

— «Где же ты, где, звездочка алая?..» — сквозь зубы пропел Гоша, и звездочка появилась — действительно темно-красный, как затухающий уголек, диск.

— Раз… — сказал Гоша.

Гоша не знал, как выглядел экипаж диска, и мог только догадываться, насколько это было страшно, когда необыкновенно сильная вспышка на Солнце расстроила систему защиты клеток и зверики, вырвавшись на свободу, помчались по кораблю, сея смерть, смерть и смерть. Это ведь был обычный транспортный звездолет, дальнобойщик, следовавший из пункта А в пункт Б, и те парни, что управляли кораблем, вряд ли проходили обучение в инопланетном спецназе, и вряд ли у них под сиденьем хранились бластеры-шмастеры…

— Два, — сказал Гоша.

Ему очень не хотелось стрелять по кораблю, пока там есть живые люди. Зеленые, красные, тонкокожие или в тяжелых панцирях — любые, какая разница? И поэтому он выжидал долгие-долгие секунды. Наконец ровное движение диска оборвалось, он дернулся навстречу Земле и, кувыркаясь, начал падение в тропосферу планеты. Пожалуй, пора.

— Три, — сказал Гоша.

Он плавно нажал на спуск — совсем как двадцать лет назад на военных сборах под Чебаркулем, где их учил стрелять кряжистый седоусый прапорщик Проценко. Отдачи почти не было, словно вся кинетика ушла в звук — глухой мощный рык, — и ракета, оставляя за собой нитку молочного тумана, вонзилась в небо: «а смерть его — на конце иглы…» Ракета уходила все выше и выше, за темные облака, за самолетные трассы, уходила на первый контакт, на встречу двух цивилизаций… Извините, что так вышло, парни, извините…