— Ничего. Сделала вид, что поверила.

— Почему? — изумился Китайгородцев.

— Заторможенность такая. Спрятать голову в песок и ни о чем не думать. Потому что не укладывалось в голове. Брат — брата! Матери в такое поверить невозможно.

— А ты?

— Я все понял, — сказал Михаил. — Этот подонок спьяну о чем стал болтать? О том, что теперь будет с делами Стаса, с бизнесом его. Что надо что-то срочно предпринять, а не то его растащат.

— Значит, открытым текстом?

— Вот-вот! — зло щурился Михаил. В нем клокотала ненависть. — И тогда она предложила…

— Мать предложила? — уточнил Китайгородцев.

— Да! Мать предложила сделать вид, будто со Стасом все в порядке. Это ей такой выход виделся. Опять же — голову в песок. С врачами договорились. Чтобы хода делу не давать. Отец Алексей пообещал молчать. Ну, с Константин Федрычем пришлось решать проблемы…

— Кто такой?

— Он у Стаса всеми делами заправляет. Стас ведь только владелец, он лично никаких бумаг уже давно не подписывает, все делает этот Константин. Надо было с ним договориться. Чтобы он сдуру не поднял тревогу. Предъявили ему Стаса. Стас сам видишь в каком состоянии. Константин покумекал и решил, наверное, лучше ни во что не вмешиваться.

— А риски для него?

— Он исполнитель, с него спроса нет. А зарплата будь здоров. Мы ему еще накинули. Договорились, в общем.

— Теперь боишься Глеба? — спросил Китайгородцев.

— Он что-то почувствовал, — скривился Михаил. — Такое, видно, не скроешь. И стал шнырять, вынюхивать, где Стас. Привык уже к хорошей жизни, падла. Хочет, наверное, на все добро лапу наложить. Уже Стасом Георгиевичем себя зовет. В роль вошел, его оттуда за уши не вытащишь.

Их взгляды — Китайгородцева и Михаила — встретились.

— Зачем же ты выбрал именно меня? — вырвалось у Китайгородцева.

Почему, мол, с этим Глебом должен рассчитаться я, а не кто-то другой?

Михаил понял, о чем речь.

— Ты убивал уже! — сказал он, и на Китайгородцева дохнуло холодом.

— Я с тебя не слезу, пока ты не исправишь это!

— Ты ничего не сможешь изменить! — покачал головой Михаил.

— Я тебя прошу!

Но сам Китайгородцев видел, что это бесполезно. Тогда он вцепился Михаилу в горло. Задушил бы, но видевший все Потемкин выскочил из машины, повис на Китайгородцеве, умоляя его:

— Не надо! Прошу, не надо!

Китайгородцев очнулся, отпустил захрипевшего Михаила.

Ты ничего не сможешь изменить. Ничего. Даже если его убьешь.

— Я донесу на тебя! — пробормотал Китайгородцев.

— Давай-давай! — хрипел и кашлял Михаил.

Все бесполезно. Ты ничего не сможешь изменить.

Михаил взял за плечо невозмутимого Стаса и повел его к дверям больницы. Последний, единственный защитник Стаса. Он Стаса не даст в обиду. Сам выдержит все, сам примет смерть, если будет угодно Богу, но врагам Стаса по земле не ходить.

Пока была жива Наталья Андреевна, у Китайгородцева еще сохранялся шанс. Теперь уже не то. Не на кого рассчитывать. Что бы ни предпринял сейчас, поправить ничего уже нельзя.

Ты ничего не сможешь изменить.

Китайгородцев вел машину и видел только небольшой участок шоссе перед собой — весь мир для него сейчас перестал существовать. Он очнулся, только завидев впереди знакомый силуэт монастыря. Повернул голову. Потемкин сидел рядом с ним.

— Я уже как робот, — пробормотал Китайгородцев.

Он даже не заметил, как вернулся туда, где был сегодня ранним утром. Это его ужаснуло. Он заподозрил, что к нему вплотную подступило безумие, наступления которого он со страхом ожидал все последние дни.

— Я могу довезти вас до какой-либо станции, — предложил Китайгородцев.

— А вы? — спросил Потемкин.

Китайгородцев пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Возможно, я останусь здесь. Заночую, если монахи не прогонят.

Он с тоской смотрел куда-то вдаль.

— Как думаете, что можно сделать? — спросил он внезапно.

Потемкин понял, что это про завтрашний проклятый день.

— Возможно, что наши страхи преувеличены, — сказал он неуверенно.

Китайгородцев посмотрел на него тяжелым взглядом, и Потемкин смешался, устыдившись собственного лукавства.

— Я тоже думаю, что ничего не сделаешь, — сказал Китайгородцев. — Остается ждать, чем все закончится. Сейчас в деревне спросим, в какой стороне станция…

— Я никуда не поеду! — запаниковал Потемкин.

— Почему? — спросил бесцветным голосом Китайгородцев.

— Останусь с вами.

— Со мной опасно. Мне сейчас лучше быть одному. Я ни с кем не выхожу на связь. У меня в багажнике лежит мобильник — я не то что им не пользуюсь, я даже батарею от него отсоединил.

— Зачем?

— Чтобы меня не вычислили. Не хочу, чтобы кто-то еще был замаран. Или я сам разберусь с этой бедой, или в конце концов один буду отвечать за все, что случится.

Хамза дал Китайгородцеву уйти, хотя уже понимал, что тот способен натворить бед и его надо было бы закрыть — для собственного спокойствия. Он дал Китайгородцеву шанс. Эти несколько дней, за которые еще можно было разыскать Михаила и попытаться что-либо исправить. Откуда же Хамзе было знать, что исправить уже ничего нельзя. И теперь Китайгородцев не хотел никого в это дело впутывать.

— Я останусь, — сказал Потемкин. — Рядом с вами страшно, это правда. Но одному еще страшнее.

Не каждый готов пережить страх в одиночестве. Потемкин вот не смог.

Издалека завидев кресты над куполами, Глеб остановил машину. Нина Петровна, которая сидела рядом, посмотрела вопросительно.

— Сейчас изучим обстановку, — сказал Глеб — Я в последнее время очень осторожный.

Он невесело улыбнулся, таким образом напоминая, скольким опасностям подвергался в последние месяцы.

Вышел из машины, подошел к «Жигулям», велел охранникам ехать в монастырь, дал четкие инструкции, о чем именно там спрашивать. Он не хотел, чтобы Нина Петровна все это слышала.

Охранники уехали, прихватив с собой Шварца. Глеб и Нина Петровна остались наедине.

— Мне до сих пор не верится, что Стас хотел убить тебя, — сказала женщина.

— Я тоже был бы рад не верить в это, — поддакнул Глеб.

— Кто бы мог подумать!

— Ну, он всегда был странный, — осторожно напомнил Глеб. — Ты наверняка это помнишь.

— Да, выходки у него были… разные, — не сразу подобрала определение Нина Петровна.

— Не то слово! — уже увереннее сказал Глеб.

У него в запасе было что рассказать.

— Представляешь, он построил под Москвой дом…

— Да, я в курсе.

— В таком, знаешь, стиле… Как будто там живет английский лорд. Дом новехонький, а вид такой, словно ему уже пятьсот лет.

— Немалых денег, наверное, стоит сделать так.

Глеб это замечание пропустил мимо ушей, потому что он хотел говорить не о деньгах, а о странностях брата.

— И там, внутри, — сказал он, — Стас устроил картинную галерею. Ты бы видела! — он засмеялся желчно. — Сам Стас в таких нарядах… Ну, будто его рисовали те же пятьсот лет назад. И все прочие портреты в том же духе. Старинный род! Английские аристократы!

— Чудачество, конечно, — признала собеседница. — Но безобидное.

— Если бы! Там же заикой можно стать! Он в одной комнате оборудовал как бы кабинет нашего покойного отца. И самого отца туда усадил. Из воска сделал. Заказал каким-то умельцам, те вылепили в натуральную величину, причем такую точную — с двух шагов не отличишь. Одел его в отцовскую одежду, этого воскового папку. Мне говорит — пойдем, у меня есть сюрприз. Я туда вошел…

Глеб прикрыл глаза, показывая, как он ужаснулся.

— Представляешь? Я захожу, а там сидит отец!

Нина Петровна растерянно молчала.

— Я едва не умер, поверь мне, — сказал Глеб.

— Да, он со странностями, — пробормотала Нина Петровна. — Даже называть себя велел — Стас Георгиевич. Не Станислав Георгиевич… Не нравилось, видишь ли… Я и раньше это замечала, а сейчас, похоже, только усугубилось. Вот так, если долго не общаешься с человеком, потом, при встрече, можешь обнаружить, как он сильно изменился. Сам на себя не похож. Как будто другой человек.