Он вошел в небольшую комнату с несколькими столами. Лишь за одним из них сидела девушка и читала. Подошел к перегородке. Со стула поднялась высокая стройная женщина в вязаном свитере и темной облегающей бедра юбке. Бросилась в глаза лохматая копна коротко подстриженных белых волос. Лицо казалось размером с детскую головку: белесые ресницы, белесые бровки, слегка вздернутый носик и прорезь бледно-розового рта. Оно сильно кого-то напоминало.

— Что вам угодно? — спросила библиотекарь.

Горшков предъявил удостоверение. Женщина внимательно изучила его, сверила фото с оригиналом.

— Не могли бы мы где-нибудь побеседовать, чтобы вас не отвлекали?

— Оля! — сразу негромко позвала она.

Из-за стеллажей с книгами вышла совсем юная девушка. — Посиди здесь. Пройдемте! — пригласила библиотекарь. Они прошли за стеллажи, где оказались стол и два стула. На столе красовался самовар, чайник для заварки и два тонких стакана в подстаканниках. Они сели.

— Разрешите узнать, как ваши имя, отчество, фамилия?

— Христина Яновна Ургант.

«Бог ты мой, вот это номер!» — Горшков на мгновенье растерялся и промямлил несуразное.

— Так вы, значит, библиотекарь?

— А вы ожидали кого-то другого вместо меня? — Она прямо и приветливо смотрела ему в лицо.

— Нет, нет, я так и понял, — выкрутился он.

— Какое же дело привело вас ко мне?

Горшков расстегнул папку, достал книгу, протянул ее женщине.

— Эта книга из вашей библиотеки?

Даже не взглянув на оборот обложки, она утвердительно кивнула и сразу спросила: — А почему она оказалась у вас?

— Вы даже помните, у кого она была на руках? — удивился Горшков.

— Я сама рекомендовала эту книгу Маргарите Сергеевне Павловой, одной из моих постоянных читательниц. Она быстро читает и часто бывает здесь. Иногда просматривает журналы…

— Простите, а не могли бы вы вкратце передать содержание этой книги? «Нетерпение сердца», автор Цвейг, да?

— Я могу сказать в двух словах: книга о трагической любви.

— Спасибо. Скажите, Христина Яновна, а вы не были подругами с Павловой?

— Ну, я так не сказала бы. Иногда мы разговаривали, в основном, о прочитанном.

— А о личной жизни Павлова вам ничего не говорила? Как женщина женщине?

— Мы не были настолько близки. Простите, а почему вы о ней расспрашиваете? Ее что, забрали? Никогда бы не подумала, что такая милая деликатная женщина может иметь отношение к милиции, — будто упрекая Павлову, сказала библиотекарь.

— Милиция, по-вашему, только забирает? Вы же образованный человек! — изрек Горшков упрек встречный.

— Тогда тем более непонятно. О личной жизни можно спросить лично, не так ли?

— Так-то оно так, но бывают обстоятельства, когда лучше расспросить родных и знакомых. Павлова часто задерживала книги?

— Никогда. Наоборот — возвращала раньше, — с уверенностью ответила Христина Яновна.

— Эта книга просрочена на месяц. Как прикажете это понимать? — спросил Горшков.

— Неужели? — Она открыла обложку, посмотрела на формуляр. — Действительно странно, правда? Я только что сказала «никогда» и сразу попалась, — она слегка раздвинула прорезь рта, что, по-видимому, означало улыбку. — Вероятно, она приболела. Да, кстати, может, она и сейчас в больнице? Несчастный случай? Машина сбила? — вдруг застрочила она, как пулемет, резко выталкивая фразы.

Горшков слушал ее отрывистую нервную речь, видел слегка подрагивающие пальцы, сжимавшие книгу, и мысли его бежали наперегонки: «Все было спокойно, пока речь не зашла о книге, о задержке книги. Она знала причину. Наверняка. И терпеливо ждала. Почему? Что мешало ей послать напоминание по почте, как это обычно делается? Со слова «неужели» она начала лгать. А причина в том…»

— Она не хотела вас видеть, Хризантема, после того, как случайно встретила в Доме свиданий, — он смотрел на нее в упор. — «Меткое прозвище — голова и впрямь по форме напоминает этот цветок. И созвучно с именем. Кто придумал эти прозвища? Я видел ее фото, вот почему лицо показалось знакомым».

Женщина залилась краской, низко склонила голову, и вдруг плечи ее затряслись: она беззвучно рыдала. Горшков поднялся со стула, налил в стакан заварки, разбавил кипятком из самовара.

— Выпейте, Христина Яновна. Успокойтесь, я не собираюсь забирать вас…

— Откуда вы знаете? Неужели Рита сказала? Как она могла! Да, я оказалась дрянью, тварью продажной, но и она не лучше. Мы столкнулись в коридоре и сделали вид, что не знаем друг друга. Я так ждала ее, чтобы объяснить все-все, она бы поняла и простила, она такая щедрая душой! Да, мы были подругами, но ни разу не встречались вне библиотеки, ни она, ни я не хотели впустить кого-то в свое одиночество, боясь слишком привязаться. Она многое пережила. И я не меньше. В тот дом я попала недавно, Рита не знала об этом. Но и я не знала, что она посещает его. Конспирация была жестокая, так настояла хозяйка. Может, я говорю лишнее? — вдруг спохватилась Хризантема.

— Нет, вы говорите то, что мне необходимо знать о Павловой.

— Но зачем? Почему она вас заинтересовала? Что все-таки произошло? Надеюсь, она жива?

Горшков потер переносицу, поднялся и, спросив: «Можно?» — налил себе чай. Отпил глоток, другой, глядя прямо перед собой.

— Что же вы молчите? Что с Ритой? — Она снова готова была разрыдаться.

— Ее нет.

— Где? В городе? — И вдруг Христина сложила руки крест-накрест на груди и ясным, тихим голосом молвила: — Ее нет в живых. Она умерла.

— Да, — и Горшков согласно кивнул головой.

— О Господи, всевышний, всеблагой, всемилостивый… — вдруг принялась молиться она, осеняя себя крестом.

Некоторое время они посидели молча, каждый со своими мыслями. Потом Христина поднялась, разом осунувшаяся и постаревшая.

— Я хотела бы проститься с ней. И еще, раз ее нет, то я, наверное, могу передать вам то, что она отдала мне на хранение.

— Давно?

— Через некоторое время, как мы подружились. С год назад. Я сейчас. — И она вышла в читальный зал.

Вернувшись, протянула ему плотный, вдвое свернутый пергаментный конверт, перевязанный несколько раз шелковым белым шнуром. В середине под шнуром белел лист бумаги.

— Что она сказала, когда отдавала вам этот пакет? Вспомните, пожалуйста, это очень важно.

— У меня отличная память, и я помню слово в слово. Она сказала: «Я бы хотела, чтобы именно ты, Христя, прочла когда-нибудь историю любви двоих людей, которая, возможно, скоро завершится». Я спросила: «А почему не сейчас? Ты меня заинтриговала, Рита». Она ответила: «Еще не время». Тогда я спросила: «А когда придет время?» Она загадочно и печально улыбнулась: «Ты узнаешь». Это все.

— С вашего разрешения… — Горшков вытащил из-под шнура листок, развернул и прочел вслух: — «Вскрыть после моей смерти. Маргарита Павлова». Вскроем?

Христина, едва сдерживая слезы, кивнула. В конверте оказалась большая пачка писем. Странная пачка… Самый верхний конверт был проштемпелеван и аккуратно разрезан сбоку, второй конверт был заклеен, почтовый штемпель отсутствовал. Первый конверт был адресован Маргарите Павловой, до востребования, обратным адресатом оказался Антон Лукич Грозный, из мест заключения. На втором конверте был указан адрес Грозного А. Л. И таким образом была упакована вся пачка.

— Полученные и прочитанные письма и неотправленные ответы на них, — заключил Горшков. — Вы хотели бы прочитать эти письма?

— Так пожелала Рита.

— Да, завещание должно выполняться. Я обязательно верну их. Спасибо вам, Христина Яновна, вы очень помогли мне. Я сообщу о дне похорон. Да, вы, конечно, видели у Павловой кольцо? Она, случайно, не отдавала вам на хранение?

— Что вы! Рита так дорожила им и никогда не снимала с пальца.

— Еще раз спасибо. До свидания.

* * *

В лексиконе старшего следователя прокуратуры не было слов, способных выразить то душевное смятение, тот неописуемый восторг, то благоговение перед чужой возвышенной любовью, которые он испытал, читая письма. Впервые в жизни он поверил, что есть на свете любовь — единственная и неповторимая, что это не иначе как дар небесный или Божий, что это талант, который дается одному или двоим из миллионов. Жалость и скорбь пронзили его душу, когда он подумал, что Риты нет в живых. Какое чудо покинуло мир! Чудо живой, трепетной человеческой души, до краев переполненной любовью, страстной мукой и болью от невозможности быть рядом с любимым. «Продавая тело, я надеялась утратить душу, принадлежащую тебе до самой смерти. Я ошиблась. Она по-прежнему твоя. Остается последнее средство — смерть. Может, тогда кончится моя многолетняя мука — неразделенной, проклятой Богом любви к тебе», — перечитал Горшков последние строки последнего письма.