Так же неожиданно, как и музыка, явился неяркий колеблющийся свет. Стало понятно, что зажглись лампады — высоко и низко, на разных уровнях темного пространства. Внизу португальцы увидели несколько светильников на высоких подставках, из полутьмы выделился ярко освещенный квадрат.

Будто возникшая с помощью волшебства, в центре его танцевала юная женщина поразительной красоты. Белая кожа ее сияла, отражая мигающий огонь светильников. Танцовщица была совершенно обнаженной. Пояс из нескольких рядов золотых бус охватывал ее бедра, тонкая талия стягивалась узким пояском с крупными сверкающими камнями. Такими же драгоценностями искрились два ожерелья на шее, тройные браслеты на запястьях и кольца бубенчиков на щиколотках.

Волосы танцующей красавицы, черные, отливающие синевой, украшали жемчужные нити бус, золотые знаки луны и солнца, золотые розетки на висках. Прелестное лицо с насурьмленными и неестественно огромными глазами выражало то радостное торжество, то печаль, мольбу и страдание.

Нуньеш едва опомнился от сказочной красоты танцовщицы, от самого сказочного зрелища священного танца. Альвариш и Машаду, с трудом переводя дыхание, тоже глядели оторопело. Молодой индус, сложив ладони, произнес несколько раз: «Девадаси…»

— Что он говорит? — шепотом спросил Нуньеш у Машаду.

— Ну, вроде того… божественная танцовщица или танцующая богиня… Я верно не знаю.

Тревожно рассыпались глухие и гулкие перестукиванья барабанов, недобро отдававшиеся среди стен и колонн. Струны звенели где-то долгими скользящими стонами, дрожа, вибрируя и вдруг обрывая звук. Барабаны учащали удары, а прекрасное тело танцовщицы каждым движением, каждым мускулом отвечало на их учащавшиеся ритмы. Иногда ее тело как будто начинало струиться — так плавны и незаметны были переходы от бешеной страсти к медленной вкрадчивой неге ее движений. Танец продолжался долго, и Нуньешу казалось, что от накала чувств он начинает задыхаться.

Вихрь движений, быстро раскачивавшаяся и внезапно окаменевшая, как статуя, фигура Девадаси… На красных губах танцовщицы играла дерзкая улыбка… Резко и пряно пахло курительными палочками, светлый дым от курений стелился над плитами пола или завивался спиралью вокруг тела жрицы, увлекаемый ее стремительным вращением.

Танец длился долго, к его музыкальному сопровождению присоединился высокий и напряженный мужской голос. Своими быстрыми руладами и острыми выкриками он словно подстегивал танцовщицу. Она уже как будто не танцевала, а металась по освещенному квадрату в центре храма с обезумевшими глазами. Вдруг упала навзничь, светильники погасли, в одно мгновение исчезли лампады на стенах, в гулкой тьме раздалось грозно затихающее шипение — как от уползающей огромной змеи…

— Все, пойдемте скорей, — произнес Машаду.

Португальцы следом за Раджабом молча спустились по узкой каменной лестнице. Крадучись, вышли из храма. Друг за другом нырнули в заросли кустарника. Совсем близко раздался чей-то болезненный вскрик. И снова странная тишина. И опять неподалеку крик и будто бы зов о помощи…

— Что там такое? — встревожился Альвариш.

Раджаб что-то быстро проговорил.

— Он говорит, что жрецы убивают тех ослушников, которые не должны были видеть танец Девадаси, — сказал Машаду.

— Почему они нас не тронули… пока? — вглядываясь в темноту ночи, удивился Альвариш.

Машаду пошептался с Раджабом и объяснил:

— Мы молимся изображению святой Девы Марии с младенцем Христом… По их понятию, это Девадаси с Кришной… И даже на слух получается похоже… Нам можно входить в храм.

Теми же переулками, какими пришли, они обогнули храм и не меньше часа добирались до спящего, беззвучного базара, до торговой лавки португальской флотилии. По дороге исчез Жоао Машаду. Молодой индус сложил ладони, поклонился.

Из темноты приблизились два стражника в индийских чалмах, с пиками наперевес. Раджаб поговорил с ними, они отступили.

Альвариш трижды стукнул в дверь.

— Во имя святой Троицы, откройте.

— Кто там?

— Свои.

Дежуривший солдат открыл им и снова задвинул железный засов. Нуньеш и Альвариш скинули плащи, нашли свое место для отдыха.

— Про то, что мы видели, лучше не рассказывать никому, — шепнул Нуньеш Альваришу.

— Особенно дома, в Португалии… Если мы возвратимся, конечно.

Ссора и месть

Португальские матросы выносили на продажу одежду и принадлежащие лично им безделушки, чтобы купить хотя бы горсть пряностей. Покупали пряности больше для того, чтобы представить их в виде доказательства, подкрепляя дома рассказы о славном плавании в Индию.

Впрочем, Индия разочаровала матросов.

— Вот так чудеса, — говорил боцман Алонсо, — мы верили, будто тут золото можно грести лопатой. А всякие пряности, думали, растут, как у нас в Португалии бурьян у дороги.

— На самом деле, — подхватил матрос Дантело с «Сао Габриэля», — пряности, а тем более золото и драгоценные камни, из простых людей тут никто и не нюхал. Всё в руках богачей — мавров, индийских чиновников, военных начальников и купцов.

— Конечно, у мелких торговцев мы купим имбирь или гвоздику по горсти. Жалованье от короля осталось семье. Вещей, годных для обмена, почти нет никаких. Так что наши матросы тут не разживутся.

Португальцы бродили по городу, видели нищих бедняков, голодных крестьян, падающих от усталости каменотесов и грузчиков. Истощенные, совершенно голые дети бежали за иноземцами, просили еды. На расспросы португальцев, знающих хотя бы несколько индийских слов, здешние люди объясняли, что такое обнищание произошло из-за господства в Каликуте богатых мавров и моплахов.

Тогда Васко да Гама приказал кормить всех, прибывающих на португальские корабли.

— Пусть вести о том, что чужеземцы бесплатно кормят, облетят весь Каликут, — сказал твердо командор. — Пусть об этом узнает и Заморин. Нам необходимо добиться дружественных чувств от этих людей. Хотя, — добавил он невесело, — такое гостеприимство будет очень разорительным.

И командор достиг своей цели, общее отношение к португальцам менялось.

У дверей их торговой лавки вместо солдат встали черноусые наиры Заморина. Они запрещали злобствующим моплахам подходить близко. Главный казначей правителя, важный толстый индус в большой зеленой чалме с павлиньими перьями и рубиновой брошью, сопровождаемый приказчиками и наирами, приказал нести португальцам пряности.

Носильщики тащили мешки с перцем. Затем, через два дня, доставили имбирь.

— Но господин казначей правителя Каликута не мог одобрить такое надувательство, — спорил с индийскими чиновниками и приказчиками ответственный представитель командора Диого Диаш. — Где это видано, чтоб в имбирь примешивали красную глину! Вес каждого мешка становится намного больше. — И, обращаясь к Нуньешу и Альваришу, восклицал по-португальски: — Чтоб этих подлых обманщиков поразила Божья кара! Нет, я еду на «Сао Габриэль» жаловаться его милости! Я не могу этого вытерпеть.

Васко да Гама выслушал Диаша и сказал:

— Терпите, сеньор Диого. Поссориться с ними мы всегда успеем.

В обмен на пряности индусы получали медь, ртуть, кораллы, янтарь, стеклянные бусы, грубоватые португальские ткани. Тем не менее торговля была очень выгодна для моряков.

— Если нам удастся привезти пряности в Португалию, королевские чиновники получат при их продаже огромные барыши, — озабоченно объяснял Васко да Гама Диашу. — Вы же знаете, как разнятся европейские и индийские цены.

После Диаша к командору приплыл взволнованный Монсаид.

— Хотя пряности со складов Заморина поступают пока бесперебойно, моплахи затеяли новые козни, — докладывал расторопный мавр. — Они ходят по базарам со словами: «Смотрите, как мало среди португальцев торговцев, но зато как много солдат. А где же, — говорят они, — флотилия с прекрасными товарами, о которых болтали иноземцы, когда приехали? Нет, это не купцы — это шпионы. Они выведают, что им нужно, и вернутся, чтобы разграбить Каликут». К сожалению, господин, им снова начинают верить.