Утром стража нашла трупы. Прибыли судейские чиновники. Спрашивали у живущих поблизости рыбаков и торговцев. Однако никто ничего ночью не слышал. Обращались к португальцам, потому что их лавка находилась рядом с местом убийства.
Раскладывая товары в лавке, Диого Диаш, приказчик, назначенный командором, объяснил спрашивавшим: из-за опасности нападения грабителей все его люди спали во внутреннем помещении, закрыв на засов двери. А входную дверь самой лавки тщательно заперли ключом. И, разумеется, ничего не слышали.
Монсаид, как мусульманин, подтвердил сказанное Диашем и заявил, что готов поклясться в том на Коране. Но и так было видно, что чужеземцы говорят правду.
Получив тела своих собратьев, моплахи ничего не могли понять. О злостных намерениях убитых они умолчали. Однако ясно видели: неверные, спавшие в своей лавке, тут ни при чем. Решили с прискорбием: на доблестных воинов, гулявших на берегу, напала ночью шайка свирепых разбойников, умертвивших и ограбивших двух смелых моплахов. Так и записали в листе для судейских чиновников. Откуда взялся труп глухонемого нищего бродяги, найденный поблизости и узнанный кем-то из местных жителей, вообще никто сообразить не смог.
А ранним утром, далеко от гавани, где стояли на якорях португальские корабли и находилась бесполезная лавка, где-то в противоположном конце города, при полном безлюдье, появился Жоао Машаду. Он нес под мышкой обернутый тканью сверток.
Узкой и кривой улочкой Жоао подошел к жалкому домику с облезлой стеной. Из-за стены слышалось кудахтанье кур и громогласный клич петуха, ничем не отличавшийся от слышанного им в Португалии.
Машаду стукнул в покосившуюся деревянную дверцу в стене, вылинявшую от дождей и побелевшую от солнца. После длительного молчания раздался осипший со сна старческий голос:
— Кто здесь?
— Дома ли Малик Абу-Хазим, да продлит Аллах его дни? — спросил по-арабски Машаду.
— Я дома. А ты кто, во имя Аллаха?
— Азиз, скромный путник.
Засов стукнул, дряхлая дверца заскрипела. Машаду вошел, пригнувшись, увидел пыльный дворик, который давно не мели и не убирали, кур с петухом и старика, повернувшего к нему иссеченное морщинами лицо с длинной белой бородой. Пятнистый халат старика был распахнут, рубаха давно не стирана, а грязноватый тюрбан съехал набок.
— Что тебе надо? — спросил старик.
— Я принес тебе, многоуважаемый, кое-какие вещи по очень умеренной цене.
Машаду развернул сверток и показал Абу-Хазиму моплахские сабли.
— Сколько ты хочешь получить за такие вещи?
— Всего десять золотых за прекрасно кованное и отточенное оружие.
— Ах, сын греха, ты втягиваешь меня в такое опасное предприятие, что борода моя трясется от страха. Если эти сабли найдут у меня моплахские сыщики или наиры правителя, мне несдобровать.
— Ты ведь не первый раз держишь в своих руках подобные вещи, наипочтеннейший.
— Да, когда-то я умел ими пользоваться. Хорошо, ты получишь свои золотые. А это что?
— Это хороший нож, друг путника. Всего за восемь медных монет.
Старик немного поспорил, однако принес деньги и отдал Машаду.
— Я вижу тебя второй раз, о человек, назвавший себя Азизом. Но кажется мне, по некоторым особенностям твоей речи и по твоим желтым глазам, что ты происходишь не из благородного племени арабов.
— Ты ошибаешься, наиумнейший. Я по рождению магрибец. Мои родители были подданными султана Марокко.
— О Аллах! Как это далеко отсюда. И говорят, будто все магрибцы — колдуны. Прощай и ступай своей дорогой, человек, назвавший себя Азизом.
— Да продлится твоя жизнь, сговорчивый Малик Абу-Хазим, — произнес Машаду, убирая за пазуху монеты.
Успешная торговля
Васко да Гама снова велел Монсаиду написать послание правителю Заморину. Он жаловался в письме на то, что мавры не дают никому покупать привезенные португальцами товары. Просил разрешения перевезти товары в Каликут.
Скоро краснобородый управляющий Заморина Вали явился с толпой носильщиков. Взвалив на плечи тюки с португальскими товарами, полуголые индусы под охраной вооруженных мечами наиров двинулись в Каликут. По приказанию Заморина португальцам отвели лавку на краю главного городского базара. В середине первой комнаты приказчик командора Диаш повесил массивные весы, привезенные из Португалии. Поблизости от входа разложили товары, а в дальнем помещении индусские мастера сделали большие деревянные ящики и оковали их железом. Повесили тяжелые узорчатые замки. Сделано это было по настоянию Монсаида. Опытный мавр посоветовал приготовить отдельные закрома для каждого сорта пряностей.
У входа в лавку стояли солдаты в латах, шлемах и с оружием. На всякий случай они охраняли лавку от мавров.
Базар жил шумной и пестрой жизнью. Весь день не прекращались толчея и гомон. Тянулись ряды торговцев материями. Вышитые цветами прекрасные шали из Кашмира, тончайший муслин — хлопчатобумажная ткань, спорившая красотой и легкостью с шелком, тяжелые парчовые покрывала, шелка и полотна самых ярких расцветок и прихотливых узоров вывешивались напоказ. И конечно, скромные, грубоватые шерстяные ткани, привезенные португальцами, не могли сравниться с этой непревзойденной роскошью.
Старший приказчик Диаш и переводчик Нуньеш только вздыхали, понимая столь очевидное положение. Время от времени Нуньеш выходил из полумрака лавки и прохаживался по базару, погружаясь в его толчею и разнообразие, в полосатый от навесов свет и золотистую пыль, кружившуюся в столбах падающего между рядами жгучего солнца..
Продавцы сладостей и неизвестных португальцам благоухающих плодов пронзительными криками зазывали под свои навесы. Кузнецы грохотали молотом — чинили крестьянские мотыги, колеса двуколок, заступы, ножи, топоры. Среди толпы бродили почти голые изможденные индуистские жрецы с посохом, чашей и колокольчиком — просили милостыню. Им подавали что-нибудь из съестного: горсть вареного риса, пшеничную лепешку, вареную рыбу с пряностями, жареные бобы или сушеный творог.
Горцы пригоняли лошадей и другой скот. Между рядами бродили или лежали в пыли, просвечивая сквозь шкуру позвонками и ребрами, священные коровы. Их никто не смел прогнать с базара. Голые мальчишки с кувшинами воды и прохладительными напитками шныряли среди покупателей и продавцов. Фокусники превращали длинную веревку в твердый высокий посох, устанавливали этот посох на земле, а потом, цепляясь руками и ногами, по нему забирался высоко над головами людей темнокожий подросток. Затем он спускался, и твердый посох снова делался веревкой. Такие же иссушенные солнцем, с оливковыми телами, с заплетенными в косы волосами фокусники показывали другие чудеса. Они вкапывали в землю несколько ножей острием вверх, спокойно ложились спиной на их смертельно заточенные жала, а помощники ставили фокуснику на тощий живот тяжелую корзину, наполненную песком и галькой. Через несколько минут корзину снимали, фокусник поднимался, и все видели, что на его голой спине нет ни единой царапины. Фокусник брал свои ножи, втыкал их в толстую доску и, улыбаясь, просил у зрителей медную монетку. От созерцания индийских чудес у Нуньеша почему-то начиналось головокружение, и он старался скорее уйти подальше.
Около круглого водоема, обсаженного деревьями, пользуясь относительной прохладой, отдыхали и ели путники. Крестьяне, привозившие злаки, овощи и плоды, поили здесь буйволов и ослов. Молодые щеголи в пестрых арабских халатах и тюрбанах или в индийских юбках-дхоти, с обнаженным торсом, браслетом на левой руке и золотым ожерельем, с тросточками из слоновой кости или опахалом из павлиньих перьев, подмигивали стройным полногрудым индускам в цветных сари, не скрывавших ни одной линии тела. Они приходили за водой, бренча медными кольцами на щиколотках и запястьях, улыбались, показывая белоснежные зубы, поводя огромными подсурьмленными глазами. Рядом с ними набирали воду в кувшины мусульманки, с ног до головы закутанные в белые и голубые покрывала. Их сплетни, шутки и перебранки не прекращались весь день. Нуньеш невольно вспоминал оставленную в Португалии мать, свою миловидную черноглазую жену и детей, такие же знойные дни и веселых португалок с кувшинами у городского колодца. Но он старался отогнать воспоминания и печаль и настроиться на деловой лад.
