Я перевел дыхание.

— Да, но… Вы никогда об этом не говорили.

— Служебная этика, дорогой.

— О чем это вы?

— Я был здесь в качестве аварийщика. У нас не принято делиться с посторонними. Мне и сейчас не хотелось бы делать это, но обстоятельства вынуждают. Ты понимаешь, что я хочу сказать.

Я кивнул:

— Хотите сообщить мне нечто важное!

— Именно! — ответил Сергеич. — Станцию разгерметизировал Кольпер.

— Как вы сказали?

Инженер повторил:

— Станцию разгерметизировал профессор Кольпер. Я не участвовал в расследовании, но мне это известно точно.

Я старался овладеть собой.

— Вы хотите сказать, что начальник экспедиции допустил трагическую оплошность, которая привела к гибели людей?

Он посмотрел на меня, помолчал и наконец ответил:

— Оплошность допустили медики, тестировавшие его на Земле.

У меня заколотилось сердце.

— Сканирование мозга, — добавил инженер, — выявило у покойного профессора маниакально-депрессивный психоз. Проболтался доктор на базе.

«Вот так та-ак», — подумал я. Мне казалось, что это сон. Я вдруг вспомнил учебник психиатрии, который листал совсем недавно, и понял то, что мог не знать Коротин.

Ремиссия! Ну конечно. Между фазами болезни возникают периоды здоровья — «светлые промежутки», которые могут длиться многие годы. Кольперу ничего не стоило обвести врачей вокруг пальца. Но почему он не лечился? Неужели только оттого, что он — КОЛЬПЕР?! Напряжение во мне достигло такой силы, что не выдержал бы ни один тензометр^[2].

— Как он это сделал? — спросил я.

— Открыл наружный люк… Без скафандра.

— Куда же смотрели те, кто с ним был? — невольно вырвалось у меня.

Сергеич невозмутимо ответил:

— В кофейнике на столе кают-компании был обнаружен морфий. Это я узнал позднее.

— Понятно, — сказал я, и по спине моей пробежал озноб. — То, что вы говорите, просто ужасно. Он и ассистентов тоже… Зачем? Они же такие молодые! Его ученики!

Теперь уж не было никаких сомнений, что аварийщик Коротин знает все.

— Он их отравил?

— Нет. Парни во сне задохнулись. Профессор оставил открытыми клинкетные двери отсеков. Вообще-то, вина корабелов: не предусмотрели блокировку. — Посмотрев на меня вопросительно, Сергеич помолчал и добавил: — Это уже наш электронщик Башек поставил автоматику на все двери.

— Спасибо ему, — сказал я грустно и спросил: — И у вас нет никаких предположений, почему Кольпер это сделал?

Сергеич глубоко вздохнул, насупился.

— Мы, помню, собирали личные вещи погибших… ну, там фотографии… письма… чтобы отослать родным на Землю, так принято. Случайно я нашел в столе у профессора дневник.

— Дневник? — повторил я. — Интересно.

— Разумеется. Ведь дневник-то был чужой!

— Не думаете ли вы… — я осекся. — Вы читали его?

— Так, полистал, — пробормотал Сергеич, покачивая головой. — Автор записок, может, где-то и перегибал, но симпатии к вашему Кольперу у меня не прибавилось.

Он на секунду отвел глаза.

— Если бы юнец не бросал свою тетрадочку где попало, можно было бы с полной уверенностью заключить: трагедии на станции не случилось бы.

— Что вы хотите сказать?

— Вовсе ничего. Просто рассуждаю о пользе осмотрительности — качества, которого владельцу дневника, видимо, не хватало. Впрочем, откуда парнишке было знать, что у научного руководителя «сезонное обострение».

— Дневник у вас? — спросил я.

— Ну что ты! Я его сжег.

— Сожгли?!

— На костре. Жарил шашлыки. Поправлял здоровье после командировки…

Сергеич вынудил себя вновь перевести взгляд на меня.

— Не знаю, стоит ли тебе говорить?.. Профессор пытался взорвать энергореактор. Замести за собой следы. Не учел, Герострат, правда, что сработает фул пруф.

— Что?

— «Защита от дурака». Вот и пришло в больную голову простое решение: «несчастный случай». Старый неисправный люк! — Он подумал и добавил: — В одном детективном романе преступник создает себе массу хлопот, чтобы скрыть следы преступления, а в результате забывает главную улику: отравленное вино…

Воцарилось долгое задумчивое молчание.

— Глеб Сергеевич, — обратился я к нему, — то, что вы рассказали, я должен, разумеется, сохранить в тайне?

— Ну, это уж твое дело. Мне это теперь безразлично.

— Это как же?

Ветеран усмехнулся.

— Очень просто. Скоро будет подписан приказ — и я свободный от службы человек. А ты, по крайней мере, теперь знаешь, как погибли твои коллеги.

— Да. Спасибо вам.

Он удивленно взглянул на меня.

— Спасибо? За что?

Я пожал плечами.

— Наверное, за доверие.

— Просто мне надо было с чего-то начать.

Сергеич пригладил светлые, начинающие редеть волосы.

— Ну, так вот, — продолжил он, — когда следственная группа закончила свою работу и улетела, за дело взялись мы, аварийщики. Надо было восстанавливать автоматику, выведенную из строя космическим холодом. В компьютерах, как понимаешь, все было стерто. Пришлось копаться в ржавых сейфах — искать хоть какую-нибудь документацию. Как ни странно, бумагу мороз и вакуум пощадили… Мне, как энергетику группы, досталась самая толстая пачка…

Я слушал с величайшим вниманием и представил себе картину.

В каюте аварийной станции горит тусклый свет. За столом сидит, ссутулясь, подперев голову кулаками, молодой Сергеич; лицо у него серое от усталости. Выцветшие линии на старом архивном чертеже то и дело расплываются, исчезают в пелене. Аварийщик трет воспаленные глаза, шевелит плечами, точно пытается сбросить свинцовую тяжесть. Потом сцепляет пальцы на затылке, поднимает голову, застывает, уставившись взглядом в иллюминатор.

— Там были звезды! Понимаешь?

— Хотите сказать, что звезды такая редкость здесь?

— Наверное, ты прав. Но иллюминатор был закрыт свинцовой шторой. — Сергеич бесстрастно посмотрел на меня.

— Звезды… — повторил я. — И закрытая штора. Это означает…

— Да, — подтвердил Сергеич. — Но это не был обычный хрономираж. Со стенами каюты ничего диковинного не произошло — ни со стенами, ни с мебелью. Привидением выглядел я. Рентгеновским призраком! Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы удостовериться в своей материальности. Зато на подлокотнике кресла я обнаружил вещь, которую действительно невозможно было потрогать. Это был чужой комбинезон.

Я сосредоточенно сморщил лоб.

— Хотите сказать, комбинезон спроецировался из прошлого?

— Из недавнего прошлого, — подчеркнул Сергеич. — Станцию Кольпер открыл в пятом году, события же происходили в сорок восьмом. — И, помолчав, сообщил: — Мне удалось прочитать на нагрудной нашивке имя владельца… владелицы. Эрика Босхова!

— Женщина?! Да, но…

Сергеич, игнорируя мою реплику, продолжил:

— Освещение по ту сторону миража оставляло желать лучшего. Я догадался выключить лампу. Наверное, машинально. И повернулся с креслом. Вот тогда я и увидел, что в моей койке кто-то лежит. Тут уж мне стало действительно не по себе. О феноменах планеты нам говорили на базе, даже фильм показывали перед командировкой. Но одно дело — картинки с кипящей лавой, а другое — призраки, укладывающиеся в твою постель!

Я воззрился на него:

— А что ваши товарищи? Они тоже видели фантомы?

— Башек и Коонен? Я их разбудил, когда все уже кончилось, — ответил Сергеич. — Видение продолжалось недолго, может, минуту-две.

Инженер умолк. Глаза его были обращены куда-то вдаль.

— Вадим, — спросил он вдруг, — если бы Босхова не спала, она могла бы заметить, что не одна в каюте?

— Вы это серьезно? — вскинул я брови.

— Понятно, — сказал Сергеич. — Можешь не отвечать. «Не все, что есть в природе, наука в состоянье объяснить»^[3], — пробурчал он. — Шекспир.

Я ужаснулся мысли, пришедшей мне в голову.

— Ведь сознайтесь, вы ушли из аварийщиков только для того, чтобы…

Сергеич перебил меня:

— Мне очень жаль, Вадим, что отнял у тебя время!