Дверь на чердак была обита оцинкованной жестью — белой и мятой, похожей на простыню после сна. Алкалоида эта преграда не смутила: он был здесь не в первый раз, и ключ, лежавший у него в кармане, идеально подходил к замочной скважине. Она была накануне обласкана каплями масла, и головка ключа с удовольствием провернулась там два раза.

Чердак был огромен и поражал приходящих своим величием. Казалось, что здесь начинается неизвестный и враждебный мир: ощущаешь чьи-то настороженные взгляды, кто-то чужой касается твоих мыслей, и по стенам колышутся тени — плоские и тяжелые. Сухая мелкая крошка, неведомо кем сюда занесенная, шуршит под ногами, воздух пропитался застоявшейся тишиной, а над головой нависают толстые брусья, потемневшие с годами. В трех местах небольшие полукруглые оконца с рамами-лучами упорно не пропускают солнечный свет. Сумеречно, лишь возле самих окон лежат белые пятна, словно следы от высохших слез.

Повсюду стоят деревянные стеллажи, на которых высокими стопами уложены темно-синие папки, а в нескольких углах свалены пустые картонные коробки: сумрачно-коричневые, похожие на камни в горах.

Больше всего Алкалоид боялся засады, стремительного и неотвратимого удара в спину. Поэтому долгие годы приучал себя не торопиться, не делать случайных шагов. Сначала он постоял у порога, вслушиваясь, — ни шороха, ни скрипа, ни чужого дыхания. Потом потянул носом воздух, припоминая, как пахло здесь несколько дней назад. Но никаких новых запахов не уловил.

Отсутствовал и запах человека. Только лишь пыль, сухие тараканы и прелое дерево.

Чердак был пуст. Убедившись в этом, Алкалоид закрыл на замок дверь и подошел к одному из окон. Осторожно, дабы не повредить ничего из принесенного, опустил сумку на пол. Провел пальцами по стеклу. В прошлый свой приход он его вымыл, но все равно оно оставалось мутноватым — и это могло испортить всю работу. Он приблизил лицо к окну. Там, внизу, двигались люди: головы, головы, головы. Проехал троллейбус.

Мигнули светофоры на разных углах перекрестка. На заборе виден краешек концертной афиши. Алкалоид взглянул на часы — до контрольного времени оставалось полчаса, и можно было не торопиться. Но в это мгновение за спиной послышались шорох и звук открываемого замка.

Колючая молния опасности проскочила по позвоночнику, Алкалоид вздрогнул, подхватил сумку и бесшумно скрылся за стеллажами.

В проходе появился человек в серо-голубом халате. На лице его были скука и безразличие. Он нес несколько папок, брезгливо выпятив губу. Положив документы на ближайшее свободное место, он стал двигаться вдоль стеллажей, находя на полках иные папки и вытаскивая их. Когда набиралась небольшая стопка, он относил ее к двери и вновь принимался за поиски.

Время шло, его оставалось все меньше, и каждая истраченная впустую секунда грозила необратимо развернуть ситуацию. В последние дни режим движения почему-то изменился, и нужно было еще раз все уточнить. Приход человека в серо-голубом халате мог сорвать очередную проверку. Алкалоид обеспокоенно глянул на часы, вынул из куртки перчатки и, не торопясь, тщательно натянул их. Потом достал литой кастет и рукоятку, из которой с легким щелчком выскочило лезвие, прислонился к стеллажу и решил подождать. Мысленно он дал этому человеку еще пять минут — он должен будет либо уйти, либо умереть. Прямо здесь, среди старой пыли.

Человек в серо-голубом халате по-прежнему носил папки. Его равнодушие к окружающему миру оказалось для него роковым — он не смог почувствовать опасность. Он даже не испугался и ничего не успел понять, когда обошел стеллаж и наткнулся на незнакомца. Удар кастета в правый висок оглушил человека, и его губа осталась такой же брезгливо выпяченной. Сквозь мутное уходящее сознание он еще успел ощутить, как острая сталь нежно вошла ему в сердце. И все. Он умер, не издав ни звука.

Алкалоид подхватил убитого под руки, оттащил в сторону и бросил на кучу картонных коробок из-под обуви. Так же тщательно и не торопясь снял перчатки. Поднял сумку и вернулся обратно к окну.

Контрольное время приближалось. Он извлек из сумки сложенный штатив, раздвинул его и установил перед окном. Потом достал из сумки фотоаппарат, закрепил на треноге и накрутил телеобъектив. Приник к окуляру. Был отлично виден проспект, часть мостовой, поворот налево и угол забора. Сверился с часами — контрольное время! Алкалоид приник к объективу фотоаппарата. Прошла минута… полторы минуты. По дороге, замирая и дергаясь, двигались машины. Проскакивали троллейбусы. Покачивая тяжелыми боками, потянулся длинный желтый автобус. Палец Алкалоида продолжал спокойно лежать на кнопке спуска. Он ждал только одну-единственную машину.

Наконец Алкалоид почувствовал ее приближение и затаил дыхание. Время потекло медленнее. Машина вплыла в границы видоискателя. Это был аккуратный белый фургончик. На его крыше — большой желтый круг с красной цифрой «2» в середине. Справа и слева от круга по слову «ФИТО». Такой же круг и такая же надпись — на правом боку фургона. На месте шофера — шофер. На месте пассажира — пассажир.

Алкалоид нажимал на кнопку спуска почти беспрерывно. Фотоаппарат приятно гудел и фиксировал все, что видел: машину, круг, надпись, шофера, пассажира, передний номер, правый бок, задний номер, заднюю дверцу с надписью «ФИТО».

Фургон миновал перекресток и покатил прямо, никуда не сворачивая. Алкалоид собрал свою аппаратуру, закрыл сумку и вышел, даже не глянув в ту сторону, где на коробках из-под обуви лежал мертвый человек в серо-голубом халате.

2

Сушеницкий заболел. Заболел в самый разгар своих поисков.

Он лежал под проливным холодным дождем на крыше девятиэтажного дома. Напротив, в здании пониже, горело одно-единственное окно: там находился человек, и он должен был хоть раз появиться в секторе обзора. Потемнело, дождь лупил, как из шланга, окно зыбко мерцало, время уходило, но человек никак себя не проявлял: ни тенью, ни силуэтом, ни мимолетным движением. Будто сегодня, и два дня назад, и всю минувшую неделю по зданию бродила не живая душа, а привидение, и именно оно во все прошедшие ночи двигало приборы, открывало столы, щелкало выключателями.

Когда свет напротив погас и окно слилось с темнотой, Сушеницкий понял, что на этот раз его переиграли. Он так и не узнал, кто находился в лаборатории покойного академика Душицына, и шесть часов были истрачены впустую. Стояла середина ветреной осени, температура держалась на плюс двенадцати, и мокрая одежда, становясь ледяной, сковывала тело. Встав с крыши и хлюпая промокшими носками, Сушеницкий осознал, что это дело для него закончится плохо.

Домой вернулся где-то после полуночи — точнее он уже не помнил. Лестничные пролеты плыли перед глазами, а из груди в голову поднимался великий жар. Холодный пот заливал лицо. К себе не пошел, а позвонил в соседнюю квартиру. Когда ему открыл мужчина с газетой, успел произнести: «Что-то мне плоховато, Бадьяныч» — и завалился у порога.

Его сосед Бадьяныч ахнул, упустил газетный лист на пол и начал действовать: отыскал в мокром кармане Сушеницкого квартирные ключи, открыл дверь, позвонил «03», оттащил Сушеницкого на диван, раздел догола и целый час растирал водкой. Сушеницкий ворочал головой, дышал с присвистом, хрипел, но в сознание не приходил: первый раз очнулся лишь в середине ночи, когда ему делали уколы. Пахло больницей, в легкой дымке на столе рядом с пишущей машинкой угадывался железный ящик с лекарствами, некто в серой кепочке — наверное, шофер «скорой» — стоял в коридоре, пил из тонкого стакана воду, — и затем все опять окунулось в темноту. Второй раз Сушеницкий ощутил реальность, когда в квартире блестел уличный свет — было или слишком рано, или слишком поздно. Он услышал, как уходит участковая врачиха, вполголоса переговариваясь с Бадьянычем. Их голоса приятно гудели, навевая успокоение, и он плавно и с удовольствием погрузился в этот покой, как в единственное спасение. А в третий раз и вовсе нельзя было что-либо определить: его разбудили, заставили хлебнуть какого-то варева, накрыли старым тулупом, стало тепло, и Сушеницкий заснул, будто уплыл в кругосветное путешествие.