— Давай пиво. Вон то. Одну бутылку. Без ничего.

Расплатившись мелочью, Сушеницкий выбрал себе столик, налил полстакана и выпил, бездумно глядя перед собой. Вкуса пива он не запомнил, налил еще, но пить не стал: что-то мешало сосредоточиться на глотательных движениях. За стеной затих город, машины неожиданно прекратили свое протяжное ворчание, их фары перестали заглядывать в окна — и здесь сделалось еще темней.

Поговорить было не с кем и не о чем. Не было возможности даже думать: тени, которые обступали Сушеницкого весь день и могли помочь, исчезли, растворились, унеся с собой все ответы.

Что-то шевельнулось в одном из углов — Сушеницкий почувствовал это спиной, оглянулся и в полутьме различил Горицветова. Глаза художника наполнились туманом, похожим на вечерний свет, а щеки подернулись румянцем. Он лениво двинул бровями, приглашая к себе.

Сушеницкий взял пиво, одноразовый стаканчик, невесомый, словно лист бумаги, и приблизился к Горицветову — по его столу были расставлены три тарелки с закуской, пустая рюмка и початая бутылка водки. Отдельно возлежала шляпа.

— Я давно тебя жду, — произнес Горицветов, закладывая в рот шпротину.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

— О том самом. — Горицветов понизил голос: — Я уже знаю, что там произошло. Я интересовался.

Сушеницкий только сейчас вспомнил, что вся эта история началась с Горицветова. Спросил больше по привычке, чем из интереса:

— Что там произошло?

— Его убили.

— Убили? — Сушеницкий допил из стакана пиво и опять не почувствовал его вкуса. Он сплюнул на заляпанный пол. Горицветов с удивлением воззрился на Сушеницкого:

— А ты разве не знал? — Прижмурив один глаз и чуть поведя головой, он стал еще больше походить на орла.

Сушеницкий знал, но рассказывать все Горицветову не хотелось. Он покачал головой и снова налил себе пива.

— Его убили, — повторил Горицветов. — И во всем виновата Пася. Пассифлория.

— Откуда тебе известно?

— У меня свои источники. — Горицветов посмотрел через окно на дорогу, будто все его источники находились там. Проезжающие машины бросили на его лицо оранжевые пятна. — Он был ее любовником. Истинным любовником.

— Кто?

— Этот парень. Который выпал из окна. Они были знакомы уже много лет.

— Сколько «много»?

— Лет двадцать. — Горицветов, прожевывая, задумался, будто заново пересматривал уже некогда прочитанное. — Он был ее первым мужчиной. С ним она потеряла невинность. Это произошло на даче у его родителей. Стояло лето, жаркое и несносное. Они вместе ходили на реку. И полюбили друг друга раз и на всю жизнь. На всю жизнь.

Сушеницкий с любопытством глянул на художника:

— А потом?

— А потом их разнесло, словно ветром. Он учился на авиаконструктора. И случайно столкнулся с ней в троллейбусе. И понял, что по-прежнему любит ее.

— А она?

— А она торговала. Всем, чем можно. И даже собой. И никак не вспоминала его. Он ушел из ее жизни сразу после школы, и она думала, что навсегда. Но неожиданная встреча все вернула на старые круги. Вернула на круги.

— И он стал к ней приходить?

— Конечно. — Полузатухший огонь вдохновения озарил глаза Горицветова одиноким бликом. — Они уже не могли расстаться. Они каждую ночь были вместе. Вплоть до нынешнего утра. Ему нужно было уезжать. И он понял, что не сможет это сделать. И решил остаться здесь навсегда. На-всег-да.

Сушеницкий отодвинул безвкусное пиво, вздохнул и напомнил Горицветову:

— Парня отключили ударом кастета в висок. И после этого он уже не мог думать о любви. — Он забрал со стола фотоаппарат. — Я пойду, Валера. Меня ноги не держат.

— Подожди. — Обида пропитала голос Горицветова: — Ты считаешь, что я все выдумал?

— Кто это может знать до конца?

— Да, никто, — согласился художник. — Но вот та история… с дачей… с рекой… с любовью… она была, только очень-очень давно… давно…

— Я тебе верю.

— Она была. И я часто о ней вспоминаю. Сделал кучу набросков. Только никак не могу ухватить переливы — между зеленым и желтым, там, где сходятся песок, вода и два юных тела. Краски ускользают от меня. Ускользают.

— Тут я тебе ничем не могу помочь.

— Конечно, извини. Извини.

Горицветов приподнял бутылку, чтобы долить себе в рюмку, его длинные пальцы были крепки, как никогда, а Сушеницкий кивнул и вышел, насупившись, — он покинул «Бутербродную» в еще худшем настроении, чем вошел туда.

3

Мир изменялся на глазах. От серого к черному.

Солнце уже завалилось за дома, воздух стал быстро темнеть, и только в окнах, повернутых на запад, был еще заметен бордовый отсвет.

У входа в свой подъезд Сушеницкий увидел Гошу Чеснокова. Тот сидел, сгорбившись и облокотившись о собственные колени. Он глядел прямо перед собой, высматривал черные тени, о чем-то думал и, скорее всего, дожидался Сушеницкого. В уголку его рта дотлевал сигаретный бычок, красный кончик которого был похож на заходящее осеннее солнце.

Сушеницкий опустился рядом на скамейку.

— Я теперь знаю, почему Душицын покончил с собой. — И, расслабившись, навалился на решетчатую спинку.

— Это не новость. Его бросила молодая жена.

— Она его не бросала. — Сушеницкий вздохнул, впуская в себя прохладу. — Душицын попал в жизненный тупик. И не нашел силы из него выбраться.

— Какая теперь разница?

— Разница есть. История, начавшаяся с самоубийства Души-цына, еще не закончилась.

Чесноков заинтересовано повернулся к Сушеницкому, сигарета у него во рту стала совсем маленькая, и ее кончик грозил опалить рыжие усы. Сушеницкий подумал, что они потому и рыжие, что опаленные.

— Слышал, Гоша, что такое «жидкость Душицына»?

Чесноков слышал, но на всякий случай ответил нейтрально:

— Какое-то лекарство.

Сушеницкий кивнул:

— Но при определенной обработке эта «жидкость» становится наркотиком. Душицын тогда еще этого не знал.

— Не знал? — удивился Чесноков.

— Или пустил слух, что не знает, — согласился Сушеницкий. — Старик наверняка все проверил. Он изготовил несколько растворов и давал пробовать своим знакомым. Раствор с наркотическим действием достался его жене. Через два месяца она сделалась наркоманкой. Узнав, в чем он виноват, Душицын закрывается в гараже и запускает мотор своей «Волги».

— Красивая история, — безразлично отозвался Чесноков.

— Ты мне не веришь?

— А что я? — он чуть заметно пожал плечами. — Главное, чтобы читатели поверили.

— К чему ты клонишь? — У Сушеницкого тоже не было сил, чтобы спорить и возмущаться.

— Ни к чему. Будешь еще рассказывать?

— Буду. Тебе не все известно. И ты можешь сделать неправильные выводы.

Чесноков терпеливо промолчал — это подчеркнутое терпение легко угадывалось даже в темноте. Но Сушеницкий знал, что Гоша слушает, и продолжил:

— Жостер любил Джидду. Ради нее он пошел на преступление. Но Алкалоид его обманул…

— Кто? — вклинился в рассказ Чесноков.

— Алкалоид.

— Кто он?

— Это человек, который все организовал. Но Джидда мне сказала, что найти его невозможно.

— Ты уверен?

— Может, вам и удастся. Но от меня он уходил прямо из-под носа.

— Ты его видел когда-нибудь?

— Нет.

— Тогда почему ты решил, что всё это какой-то Алкалоид?

Сушеницкий удивленно посмотрел на Чеснокова, но в темнеющем пространстве не различил выражения его лица. И ответил нейтрально, как отвечают на звонки радиослушателей:

— Алкалоид встречается с Альбертом Дедовником на квартире у Паси. Потом Дедовника выбрасывают из окна. Пася это сделать не могла. Вы говорили с Пасей?

— Только один раз. При первом опросе жителей. — Чесноков сделал паузу, взвешивая, говорить сейчас или потом. Но «сейчас» перевесило. — Когда мы вышли на нее второй раз, она была уже мертва.

— Мертва? — Это слово выползло из Сушеницкого шепотом, будто испугавшись своего появления на свет.