Разговоров о наркоте я старался избегать. Злился шибко. Ну почему с наркотиками борются, а на самый популярный и доступный наркотик — алкоголь — внимания не обращают? Страна пьет, а либеральные вожди помалкивают, будто ничего не происходит. Неужели только потому, что от синтетики мрут скорее, чем от водки?

«Студенты спрашивают, почему в концерте не выполнили их заявку и не исполнили первую часть Лунной сонаты Бетховена. Отвечаем: она не в формате — ее любил Ленин».

Под утро, когда радио ответило на вопрос, есть ли в городе ателье, где стригут ногти на ногах, я спохватился. Моя голова подсознательно забивалась идиотскими разговорами и такими же песнями. Когда же в третий раз за ночь пропели «О, Джони, о, Джони», я приемник выключил и пошел на кухню выпить чашечку кофе. Выпил, конечно, не одну, а две. И физически ощутил, что дежурству конец. Днем я спать не привык, поэтому начал собираться в прокуратуру.

Побрился, умылся, обтерся мокрым полотенцем и надел костюм.

После бессонной ночи завтракать не хотелось: заменил его третьей чашкой кофе. И глянул на часы — восемь тридцать.

Телефон, словно ждал моей готовности, зазвонил в утренней тишине шумно и как-то неожиданно. Еще бы, восемь тридцать.

Я взял трубку сердитым рывком, поскольку до конца дежурства осталось полчаса.

— Сережа, может, подъедешь?

— Дора Мироновна, мне осталось полчаса! Вызывайте из территориальной прокуратуры. А что случилось?

— Ночью меня не дергали. Я начала вскрывать этого мужика с улицы, у него, скорее всего, героиновое отравление.

— Что-нибудь характерное есть?

— Сергей, он, видимо, только что поужинал, выпил. Меня удивила пища. В желудке полно хитина.

Моя мысль заметалась беспокойно. Есть такое состояние, когда знаешь, что должен знать, а вот не знаешь. Нет, мысль металась не бесполезно — я чувствовал, что сейчас догадаюсь.

— Дора Мироновна, еду…

29

Еду… На чем? Позвонить в прокуратуру и узнать, свободна ли машина. По утрам она всегда занята. Не на происшествие же спешу. Оставался общественный транспорт. Но есть уголовный розыск, у которых и машина, и в свою контору они приходят рано, если вообще уходят.

Я позвонил. Майор с Палладьевым были на месте, но наладились выехать в какой-то важный адрес. Мое сообщение их планы изменило вмиг. Майор пообещал прибыть через полчаса и доставить меня к Доре Мироновне. Для оперов, ищущих Роголенкову, блеснула свежая зацепка, как рыбка в мутной воде. Кто этот умерший, есть ли при нем документы, где жил, работал или бомж?..

Вопрос «на чем еду» решился. Но, решившись, он породил другой вопрос, уже какой-то слабоумный — зачем поеду? Главное Дора Мироновна сказала, а результаты вскрытия она изложит в акте.

Это вот «зачем поеду?» как бы сдвинуло центр моего мышления. У меня же была догадка. А я тяну…

Но что такое догадка? Это недозрелая мысль. И, как все недозрелое, она боится преждевременности. Свою догадку я боялся додумать и тем самым спугнуть, будто дикую птицу…

Чтобы операм не подниматься, я вышел на улицу. Они приехали и чему-то удивились. Майор это выразил:

— Сергей, не заболел?

— Ночь не спал.

— Такое впечатление, что ехать никуда не хочешь.

— Верно. Ребята, впереди много работы. Давайте где-нибудь перекусим, а?

Они переглянулись, впервые обнаружив во мне капризность: закусывать, когда ждет срочная работа. В конце концов, имею я право на прикол? Прикалываются молодые, а старые не умеют. Я умею, потому что еще не старый. Что такое прикол? Это юмор пополам с дурью.

Майор согласился вяло:

— В такую рань все закрыто.

— Недалеко есть кафе «Инга». Работает с восьми утра до двух ночи.

— Там симпатичная хозяюшка, — заметил Палладьев.

— Моя практикантка, — похвастал я.

— Пожуем на халяву? — усмехнулся майор…

Инга встретила нас с улыбкой давно ждущего человека. Оперов она знала, они не раз заскакивали по ночам перекусить. Соединив два столика в один и усадив, она спросила, обдавая нас радостью, как родных детей:

— Какая программа?

— Поскольку мы здесь собираемся редко, то по бутылочке пивка не помешало бы, — наметил программу майор.

— И завтрак, — добавил Палладьев.

— В размере обеда, — уточнил я.

Инга обслуживала нас лично. Поскольку сути завтрака мы не обозначили, то к пиву появились какие-то салатики и винегретики. Я пил опасливо: не задремать бы. Но задремать не дал разговор. О чем могут базарить опера, как не о трупах? Палладьев интересовался, есть ли заключение Доры Мироновны о сушеной старушке. Я объяснил, что физических повреждений нет, а ткани в таком состоянии, что требуют комплексной экспертизы.

От супа мы отказались: Палладьев проинформировал, что только японцы по утрам едят супчики. Инга принесла нам по бифштексу: Палладьев проинформировал, что англичане по утрам едят бифштексы. Наши бифштексы были толстыми, прожаренными, в хрустких корочках, как в чехольчиках; сверху лучок с петрушкой, сбоку жареная картошечка и тоже хрусткая… И горячий этот бифштекс аж шипит от злости, того и гляди бросится на тебя.

— О! — не удержался от восхищения майор.

— У вас миленько, — поддакнул Палладьев.

— Еще не все сделала, — заскромничала Инга. — Вот не могу найти негра.

— Какого негра? — не понял я.

— Небось, сбыл фальшивые доллары? — предположил майор.

— Да нет, хочу посадить его в бар.

— Зачем обязательно негра? — я так и не понимал.

— Сергей Георгиевич, теперь в барах непременно темнокожие, — растолковала Инга.

— Это же в Америке…

— Теперь и в Москве, и у нас.

— Инга, не гоняйтесь за модой, — посоветовал я.

— Посадите за стойку китайца, — предложил майор.

— Лучше индуса в чалме, — добавил Палладьев.

Мы смеялись. Нашу компанию можно было назвать теплой, но теплела она не от пива, а от жаркого бифштекса. Инга объясняла про смысл негра за стойкой.

— Ребята, вы забываете про конкуренцию. Совки смотрят не на суть, а на лейбл, на престиж, на бренд.

— Совков теперь нет, — заметил капитан.

— Есть, — не согласился я. — Теперь совки нового разлива.

— Правильно, — сказал майор. — Про ресторан Какали-са слыхали?

— Ресторан какой?

— Принадлежит греку Какалису. Собрались там люди среднего класса отпраздновать какой-то юбилей. Господа с женами, детьми, тещами. Вино ящиками, икра ведрами. У юбиляра градус взыграл. Подсчитал всех по головам, включая детей и тещ, и приказал Какалису доставить по шлюхе на каждого.

Смеялись долго, потому что майор историю докончил: шлюх привезли, и те подрались с женами и тещами. Милиция выезжала. Какалиса оштрафовали и велели сменить фамилию на приличную.

— А ведь мы пришли не только бифштексы кушать, — вспомнил я.

— И выпить пива, Сергей Георгиевич?

— Нет.

Взгляды оперов тоже спрашивали, зачем мы пришли. Я объяснил:

— Они хотят попробовать каши из давленых муравьев.

— Сейчас распоряжусь.

— Ни в коем случае, — остановил ее майор. — Мы что, насекомоядные?

Инга сияла какой-то внутренней радостью, которая скопилась в ее темных глазах чуть ли не подсвеченно. От этого лицо стало еще красивее. Что ее так радует? Впрочем, торговые работники дружить с милицией любят.

— Ребята, вы такие домашние, и не скажешь, что из силовых структур.

— А между тем, у них при себе пистолеты, — кивнул я на оперов. — И даже наручники.

— Не верится, — рассмеялась она.

— Игорь, покажи наручники, — велел я.

Палладьев достал их нехотя. Народу в кафе почти не было, но две девушки за близким столиком перестали есть. А почему бы мне не приколоться? Прикол — это юмор пополам с дурью.

— Игорь, покажи, надень на руку.

Капитан защелкнул на своей кисти один край наручников.

— Игорь, она не верит. Теперь на нее, и пусть ощутит.

Поколебавшись, капитан защелкнул второй край на изящной кисти женской руки. Инга глянула на меня. Я поразился ее глазам: блеск пропал, словно их присыпало пеплом. Я вскочил. Опера ничего не понимали. Майор пробурчал: