И Рябинин увидел, что тот в наручниках. Капитан опустил его на стул, уселся сам и протянул следователю паспорт задержанного. Пока Рябинин листал документ, в его сознании метался удивленный вопрос: как же раненому Палладьеву удалось задержать преступника? Молодого, плечистого, с неморгающим нахальным взглядом. Игнат Петрович Артамошкин.

Рябинин прошел по его биографии: армия, четыре года дальнобойщиком и теперь водилой в лаборатории. Вдаваться в детали — родители, семейное положение, приятели и так далее — следователь не стал, поскольку дело очевидное.

— Игнат Петрович, это первый допрос: не хотите ли сделать заявление?

— О чем?

— О преступлениях.

— О каких?

— Обо всех.

— Следователь, я в жизни не совершил ни одного преступления.

Рябинин помолчал, словно потоптался на одном месте. Не по ответу, а по спокойному лицу Артамошкина он догадался, что вряд ли допрос будет простым. И следователь как отступил, начав издалека:

— Артамошкин, что входит в ваши обязанности?

— Рулить.

— Кому подчиняетесь?

— Старшей лаборантке Ие.

— Что возите?

— Коробки и пакеты с лекарствами.

— Какими?

— Не вникаю.

— А куда и откуда?

— По всему городу, куда Ия скажет.

— Завлаб тоже приказывал?

— С ним я не общался.

Рябинин почувствовал скудость собственной информации. Он не был готов к допросу, потому что не занимался делом вплотную: не допросил завлаба, не допросил Ию, не сделал обыска…

— В аэропорт ездил?

— Да…

— Зачем?

— За посылками с лекарствами.

— А унитазы? — Рябинин перестал красться к главному.

— И унитазы.

— Кто их приносил?

— Какой-то мужик.

— Откуда они, зачем?

— В их кухню я не вникал.

Рябинина удивляло его спокойствие. Казалось, все вопросы отскакивают от тяжелого лица, как мелкие горошины. Отвечал он медленно. Не мешают ли ему толстые белые губы?

— Артамошкин, этот допрос не удивляет?

— Знал, что вызовут, если мента убили.

— Азаметил, что я не предупредил об ответственности за дачу ложных показаний?

— Ну и что?

— А то, что допрашиваю не в качестве свидетеля, а в качестве подозреваемого.

— В убийстве мента?

— Именно. Только у тебя был мотив убийства. Ты же видел, что он гнался за тобой на мотоцикле.

Артамошкин не ответил; выражаясь точнее, показал, что отвечать не считает нужным. Рябинин понимал, почему он, следователь, дает возможность подозреваемому городить ложь, не взрывается и не уличает. Потому что улик слишком много. Одна из них, из улик, сидела в стороне, отсвечивая чистеньким бинтом. Можно было завести разговор о подземном лазе, но следователь решил говорить о нем после осмотра.

— Артамошкин, а вчера вечером кто был в лаборатории?

— Все, кроме завлаба: я, Ия, Варвара Артуровна…

— Значит, кроме тебя капитана ударить было некому?

— Давайте мне адвоката!

— На завтра пригласил. Но он не поможет. Слишком много доказательств, что ты водяной.

Тяжелые губы Артамошкина раздвинулись, но на полноформатную улыбку сил не хватило — только на усмешку. Она удивила: что сказано смешного?

— Следователь, вот так и творится произвол.

— Какой произвол?

— Ну, юридическая ошибка.

— В чем она?

— Я — водяной? Да я плавать не умею.

Рябинин осуждающе глянул почему-то на капитана, словно тот виноват, что не выучил Артамошкина плавать. И прекратил допрос. Следователь чтил логику: что за водяной, который не умеет плавать?

39

Геннадий размышлял над множеством «что». Что-то произошло, а что? Ссоры и стычки у них бывали, но настолько мелкие, что в памяти не задерживались. Теперь задержались, поскольку выглядели необычными.

Все извивы характера жены Геннадий знал. Например, казаться слабее, чем она есть на самом деле: вдруг становилась беззащитной, как ребенок. Каприз? Нет. Так Ия стимулировала его нежность. Но теперь происходило что-то другое.

Оказалось, что Геннадий копит вопросы. К выходным дням их набралось. Спросил он как бы невзначай:

— Ия, я не кажусь тебе мрачноватым?

— Что ты имеешь в виду?

— Не веселю тебя…

— Почему ты должен веселить?

— Женщины любят мужчин умных.

Геннадий хотел добавить — и богатых.

Поскольку жена падкой до денег не была, то спросил иначе:

— Ия, тебя не посещает чувство одиночества?

— Нас же двое, — удивилась она.

Вопросов в его голове скопилось неиссякаемо. Надо выбрать главный, но они даже не группировались — как мебель, сваленная в квартиру после переезда. Геннадий выхватил, лежавший на поверхности:

— Ия, мне кажется, что к моей социологии ты относишься насмешливо…

— Так важно мое отношение к твоей работе? Лишь бы тебе нравилось.

— Обычно жены следят за карьерой мужа.

— Гена, я не слежу.

Ответ сухой, как поставленная точка. Но главный вопрос, который обычно задается в начале семейной жизни и на котором, говорят, держится брак, СМИ, телепередачи, книги и анекдоты обсосали с радостным бесстыдством. Секс. Иногда Геннадию казалось, что в обществе понятия «секс» и «демократия» слились. Так сказать, произошло демократическое соитие.

Но Геннадию не хватало смелости на вопрос: «Ия, я тебя удовлетворяю?» Цинично и смешно. Надо как-то поделикатнее, помягче, полунамеком, издалека…

— Ия, а за что ты меня полюбила?

— За рыбу.

Ия рассмеялась своим детских смехом. Смеялись губы, глаза и даже волосы выглядели смешно — светлая подпушка топорщилась иронично. Геннадий понял, что серьезного разговора не выйдет. И вздохнул облегченно: нет разговора, нет проблемы.

— Гена, а сегодня воскресенье.

Он вскочил, словно его поймали на воровстве. Воскресенье… В этот день он готовил воскресный обед, непременно рыбный. Накануне побывал в ресторане у своего повара. Тот снабдил его рецептами, придуманными, похоже, фантастами. Блюдо «Валенсия»: куски осетра, запеченные в листьях картофеля и политые желтым соусом. Или карпаччо из семги… А «Людовик ХIII» — осетрина под соусом «красная икра» с диким рисом.

Но Геннадий взял у него свежих карасей и за сорок минут приготовил отменное блюдо: карась, жаренный целиком в сметане…

От карасей или от телепередачи лицо Ии как бы разгладилось. Уснула она скоро и умиротворенно. Геннадий тоже успокоился, как жареный карась. Последней его мыслью было сожаление, что зря он откровенно не поговорил о ее странном состоянии в пятницу…

Ночью Геннадий открыл глаза. Почему так тяжело? Словно в воздухе растворен свинец, который давит на плечи и теснит дыхание. Как Ия? Он прислушался к ее дыханию — почти не слышно. Видимо, свинец давил и на нее. Геннадий напрягся, отринул тяжесть и сел…

Ия стояла посреди комнаты в ночной рубашке и вглядывалась в свою ладонь. Геннадий метнулся к ней — она разглядывала мобильник.

— Ия, что случилось?

— Кто-то звонил.

— Да три часа ночи…

— Я слышала.

— Еще позвонит, пойдем.

Он извлек мобильник из ее цепких пальцев и положил на стол. Легла Ия неохотно. Он хотел ее обнять, но она увернулась.

— Ия, никто так поздно не звонит.

— Я слышала…

— Бывает слияние звуков. Один накладывается на другой и образуется третий, совсем другой, своеобразный.

— Откуда в квартире звуки? Второй, третий…

— Из-за стенки, с улицы… Да мало ли откуда?

Ия поверила, прижавшись к нему. Геннадия накрыла успокоительная мысль: жена впечатлительна до болезненности. Видимо, ее работа с лекарствами нервы обостряла. Днем эта обостренность давилась делами. Ночью же она прорывалась сквозь дремотный мозг.

Ия соскочила с кровати, чуть не упав на пол. Она подбежала к столу и схватила мобильник.

— Звонят.

Геннадий тоже подошел:

— Ия, я не слышу.

— А я слышу.

— Но ведь тихо…

— Да, да! — крикнула она в трубку.

Видимо, ей не отвечали. Геннадий силой выцарапал трубку из ее руки и послушал — ночная тишина: