По поводу ссылки царской семьи в Сибирь великий князь Александр Михайлович с сарказмом отмечал в своих мемуарах:
«Приходили слухи, что император Николай II и вся царская семья будут высланы в Сибирь, хотя в марте ему и были даны гарантии, что ему будет предоставлен выбор между пребыванием в Англии или же в Крыму»[73].
Сохранился уникальный и скрываемый документ, который мы приведем по этому случаю полностью.
Письмо посла в Испании А. В. Неклюдова Председателю Временного правительства кн. Г. Е. Львову о приеме у испанского короля Альфонса XIII и участи бывшего царя Николая II.
Мадрид.
3 июля 1917 г. [нового ст.]
Глубокоуважаемый князь Георгий Евгеньевич,
Как Вам известно, я принят был 2 июля нового стиля в торжественной аудиенции королем Альфонсом XIII для вручения Его Величеству верительных грамот Временного правительства.
После обмена речей король, по обычаю, сошел с трона, пожал мне руку и начал со мною частный разговор, неслышный для стоявших поодаль членов правительства, придворных и грандов, с одной стороны, и свиты посла – с другой.
Король начал с того, что спросил у меня, кто именно является в настоящую минуту официальным главою русского правительства? Я ответил Его Величеству, что, по отношению к иностранным правительствам, таковым является лицо, подписавшее первым мои верительные грамоты, т. е. председатель Совета министров кн. Львов.
Тогда король, повторив значившуюся уже в его речи готовность оказывать посильную помощь всякому русскому гражданину, находящемуся в плену и в беде, обратился ко мне со следующими словами: «Но то же чувство человеколюбия побуждает меня обратиться через Ваше посредство, господин посол, ко Временному правительству России с горячею заботою и ходатайством о судьбе и личной безопасности бывшего первого гражданина России, ныне сверженного и заключенного, а также и о безопасности его семьи».
Я отвечал королю, что прежде всего прошу у него с первого же раза разрешения быть с ним вполне откровенным… «Я не только разрешаю, но прошу Вас об этом!» – «В таком случае, – продолжал я, – будьте уверены, что, пока существует в России нынешнее правительство, ни один волос не падет с головы бывшего императора. И всякие ходатайства извне в пользу его могут лишь причинить затруднения Временному правительству и осложнить положение, уже и без того трудное, поэтому я не считаю возможным передать официально ходатайство Вашего Величества. Я не вправе, конечно, скрыть от моего правительства слов Ваших, но я сообщу их лишь совершенно доверительно и частным образом, и притом не телеграммою». Король на минуту задумался и потом сказал: «Я понимаю Вас; мне кажется, что Вы правы. Но все-таки, когда Вы будете передавать содержание моих слов, прошу Вас адресовать Ваше письмо председателю Совета министров князю Львову». Я обещал поступить таким образом; и затем разговор перешел на личные расспросы о моей карьере и последнем оставленном мною посте; после нескольких любезных фраз король снова пожал мне руку и удалился.
Вернувшись из дворца, я, по принятому обычаю, отправился в мундире, но в другой, несколько менее раззолоченной карете к председателю Совета министров, встретившему меня, вкупе с министром иностранных дел, с тою же торжественною пышностью. Лишь только мы остались втроем, я, несмотря на совершенно церемониальную обстановку, сообщил господину Дато и маркизу де Лема содержание разговора моего с королем, причем более подробно и совершенно откровенно высказал перед ними мысль о неуместности и вреде всякого иностранного вмешательства в дело, представляющее собой столь исключительное затруднение для русского народа и для Временного правительства. Оба моих собеседника вполне со мною согласились, одобрили мой ответ королю и подчеркнули, что, обратившись ко мне с вышеприведенными словами, король действовал, без всякого сомнения, исключительно под влиянием весьма понятных личных чувств и по побуждению своего отзывчивого и горячего сердца.
Прошу Вас, глубокоуважаемый князь, верить чувствам моей искренней преданности.
А. Неклюдов[74].
В свою очередь деятели Временного правительства предпочли оставить Романовых заложниками революции, чем рисковать своим положением. Шла дипломатическая и политическая игра в связи с продолжавшейся в России борьбой за власть. В этих комбинациях Романовым отводилась лишь второстепенная роль, и о них вспоминали как о своеобразном громоотводе (в минуты новых общественных потрясений), виня и осыпая их проклятиями за все прошлые и будущие беды России.
Как выяснилось позднее, никто из лидеров революции не отрицал намерения «предать Государя суду». В широко известной ЧСК Временного правительства велось специальное делопроизводство о влиянии «темных сил» на Николая II и политику управления государственными делами. Но изобличающих и достоверных негативных фактов против бывшего царя следствию установить не удалось. Бывший глава Временного правительства князь Г. Е. Львов, уже находясь в эмиграции, дал по этому поводу следующие показания белогвардейскому следователю Н. А. Соколову:
«Одним из главных вопросов, которые смущали общественное мнение, было убеждение в том, что Государь под влиянием своей супруги, немки по происхождению, был готов подписать сепаратный мир и предпринимал даже некоторые попытки в этом направлении. Вопрос этот был выяснен. Керенский в своих докладах Временному правительству категорически и с полным убеждением утверждал, что невиновность Государя и императрицы была вполне точно установлена»[75].
Заметим, что освобождения невиновных не последовало, даже режим заключения и изоляции не был ослаблен. Перед Временным правительством стояла проблема: что же делать с экс-императором?
Позднее Пьер Жильяр, оценивая сложившуюся ситуацию, горестно писал в своих воспоминаниях:
«Мы были только в нескольких часах езды от финляндской границы… а потому казалось, что, действуя решительно и тайно, можно было бы без большого труда достичь одного из финляндских портов и вывезти затем царскую семью за границу. Но никто не хотел брать на себя ответственность, и каждый боялся себя скомпрометировать»[76].
Временное правительство посчитало, что в сложившейся обстановке надо найти более безопасное место ссылки для царской семьи, удалить ее от революционного Петрограда. Строились различные планы. Об этом упоминается в дневнике Николая II:
«11-го июля. Вторник. Утром погулял с Алексеем. По возвращении к себе узнал о приезде Керенского. В разговоре он упомянул о вероятном отъезде нашем на юг ввиду близости Ц[арского] Села к неспокойной столице»[77].
Епископ Тобольский и Сибирский Гермоген вроде бы предложил Керенскому направить бывшего царя с семьей в далекий сибирский губернский город Тобольск, где Советы не имели заметного влияния, а вся власть находилась в руках губернского комиссара Временного правительства. Сам же А. Ф. Керенский позднее объяснял ситуацию так:
«Разрешение этого вопроса было поручено мне. Я стал выяснять эту возможность. Первоначально я предполагал увезти их куда-нибудь в Центр России; останавливался на имениях Михаила Александровича или Николая Михайловича. Выяснилась абсолютная невозможность сделать это… Немыслимо было увезти их на юг. Там уже проживали некоторые из великих князей и Мария Федоровна, и по этому поводу там уже шли недоразумения. В конце концов, я остановился на Тобольске…»[78]
Вопрос о ссылке царской семьи в Тобольск был решен окончательно на совещании четырех министров: премьер-министра князя Г. Е. Львова, иностранных дел М. И. Терещенко, финансов Н. В. Некрасова и юстиции А. Ф. Керенского. Остальные члены Временного правительства, по утверждению Керенского, «не знали ни о сроке, ни о направлении».
