Все, словом, без изъятья.

При описаньях (затверди!)

Предметов и фигур

О них не прямо речь веди:

Намек иль каламбур

Тут будет к месту – взгляд не взгляд,

А мысленный прищур.

– Так я могу о пирогах

Мясных, для нас привычных,

Сказать: «То агнцев нежный прах

В узилищах пшеничных»?

– Ну что ж, отменный оборот,

Притом из лаконичных.

Затем эпитетов набор

Запомни и усвой:

Как соус Редингский, они

Пойдут к еде любой.

Всех лучше – сирый, тайный, злой,

Безумный и младой.

– А взявши несколько, нельзя ль

В одну собрать их фразу:

«Безумец сирый, глядя вдаль,

Младую кушал зразу»?

– Нет, мальчик мой, остерегись

Их применять все сразу.

Они, как перец, остроту

Твореньям придают:

Стручок добавишь там и сям –

И слюнки потекут,

А переложишь – ад во рту,

Испорчен весь твой труд.

Теперь о технике письма:

Читательское стадо

Кормить излишней информацией совсем не надо.

Куда ты гнешь, к чему ведешь –

Скрывай, как тайну вклада!

Имен, названий, точных дат

Упоминать не смей:

Пускай гадает невпопад

Пытливый книгочей.

В поэме должен быть туман –

Чем дальше, тем плотней.

Сначала выбери размер,

Не слишком утонченный,

Воды налей, не пожалей –

Сырой иль кипяченой –

И заверши полет души

Строфой сенсационной.

– Сенсационной? Вот словцо

Из философских сфер!

Вы не могли бы разъяснить

Его значенье, сэр,

И к разъясненью приложить

Доступный мне пример?

Старик в окно, на сад и луг,

Взглянул без интереса:

Роса сверкала, солнца край

Виднелся из-за леса.

– В театр Адельфи, внук, ступай,

Там «Коллин Бон» есть пьеса,

И новая теория

В ней провозглашена:

Мол, Личность и История –

Песчинка и волна.

Коль это не сенсация –

То что тогда она?

Итак, дерзай, мой юный друг,

Ищи себя в работе…

– А там – в печать! – воскликнул

внук, —

В зеленом переплете,

Формат in duodecimo,

С обрезом в позолоте.

И он вприпрыжку побежал

Взять перьев и чернил.

Довольным взглядом провожал

Парнишку старожил,

И лишь подумав про печать,

Вздохнул и приуныл.

Аталанта в Кэмден-тауне

Этот вечер я помню как чудо,

Он в сознанье моем не угас:

Аталанта мне слова зануда

Не сказала ни разу за час,

И еще не сказала она, что «слыхала все это сто раз».

Поясок, ожерелье и брошка –

Все дары мои были на ней.

Мне казалось, что милая крошка

На меня уже смотрит нежней,

И прическа ее, как дворец, возвышалась

над шляпой моей.

Я повел ее на представленье,

Но бедняжка, потупивши взор,

Заявила мне без промедленья,

Что вся пьеса – отъявленный вздор:

Ей, мол, скучно, ей душно, темно и противен

ведущий актер.

Я сказал себе: «Дело не худо! –

Вместе с ней лицедея браня, —

То не просто девичья причуда,

Знать, она предпочла бы меня!»

И воскликнул: шикарно! (словцо, что услышал

я третьего дня).

– Ты представь себе: после венчанья

Скромный завтрак, воздушный пирог,

Подгулявших кузенов бурчанье

И завистливых дам говорок,

Твой наряд – флёрдоранж и фата, на груди белых

лилий пучок…

О, как томно она потянулась!

Грудь ее поднялась, как волна,

Взор застлался, спина изогнулась,

И протяжно зевнула она.

В этот миг, от восторга дрожа, понял я,

что догадка верна.

Я шепнул ей: «Моя Аталанта,

Разгадал я твой сладостный знак

(Тут большого не нужно таланта):

Обо мне ты зеваешь, ведь так?

Записаться мне в церкви, скажи, – иль купить

разрешенье на брак?

Я Леандр твой, так будь моей Геро!» –

Я сказал ей (каков оборот?),

Тут наш омнибус начал у сквера,

Грохоча, совершать разворот,

И в ответ я сумел разобрать только «И…» да потом

еще «… от»!

Охота на Снарка

Агония в восьми воплях

Вопль первый. Высадка на берег

«Вот где водится Снарк! – возгласил Балабон, —

Его логово тут, среди гор!»

И матросов на берег высаживал он

За ушко́, а кого – за вихор.

«Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю:

Пусть вам духу придаст эта весть!

Вот где водится Снарк! В третий раз говорю.

То, что трижды сказал, то и есть».

Был отряд на подбор! Первым шел Билетер,

Вслед за ним: с полотенцами Банщик,

Барахольщик с багром, чтоб следить за добром,

И Козы Отставной Барабанщик.

Биллиардный Маэстро – отменный игрок –

Мог любого обчистить до нитки;

Но Банкир всю наличность убрал под замок,

Чтобы как-то уменьшить убытки.

Был меж ними Бобер, на уловки хитер,

По канве вышивал он прелестно –

И, по слухам, не раз их от гибели спас,

Но как именно спас, неизвестно.

Был там некто, забывший на суше свой зонт,

Сухари и отборный изюм,

Плащ, который был загодя отдан в ремонт,

И практически новый костюм.

Тридцать восемь тюков он на пристань привез,

И на каждом – свой номер и вес;

Но потом как-то выпустил этот вопрос

И уплыл в путешествие без.

Можно было смириться с потерей плаща,

Уповая на семь сюртуков

И три пары штиблет; но, пропажу ища,

Он забыл даже, кто он таков.

Его звали: «Эй-там» или «Как-тебя-бишь»;

Отзываться он сразу привык

И на «Вот-тебе-на», и на «Вот-тебе-шиш»,

И на всякий внушительный крик.

Ну а тем, кто любил выражаться точней,

Он под кличкой иной был знаком,

В кругу самом близком он звался «огрызком»,

В широких кругах – «дохляком».

«И умом не Сократ, и лицом не Парис, —

Отзывался о нем Балабон. —

Но зато не боится он Снарков и крыс,

Крепок волей и духом силен!»

Он с гиенами шутки себе позволял,

Взглядом пробуя их укорить,

И однажды под лапу с медведем гулял,

Чтобы как-то его подбодрить.

Он как Булочник, в сущности, взят был на борт,

Но позднее признаньем потряс,

Что умеет он печь только Базельский торт,

Но запаса к нему не запас.

Их последний матрос, хоть и выглядел пнем,

Это был интересный пенек:

Он свихнулся на Снарке, и только на нем,

Чем вниманье к себе и привлек.

Это был Браконьер, но особых манер:

Убивать он умел лишь бобров,

Что и всплыло поздней, через несколько дней,

Вдалеке от родных берегов.